безумно. Нет — это был не смех. Это был крик.
Бастиан Таннер лежал в заколоченном ящике и кричал, выворачивая душу наизнанку, от ужаса.
https://nnmclub.to
ГЛАВА 44.
В ящике стало жарко. Душно. Бастиан замечал это лишь краем сознания — так боковым зрением угадываешь движение на периферии, когда взгляд прикован к чему-то другому.
Он отгородился от действительности. Всё его внимание было устремлено вспять — в детство.
Ему хотелось вспомнить что-нибудь, пережитое с отцом. Отчаянно, до боли. Он надеялся, что здесь, в такой близости, какой не случалось прежде, память наконец сжалится. Не сжалилась.
Мать проступала в тёмном тоннеле воспоминаний куда отчётливее. Бастиан долго пробирался вслепую, цепляясь за невидимую нить, пока из темноты не выплыло её лицо.
Красивая женщина. Длинные каштановые волосы, добрые глаза почти того же тёплого оттенка. Черты расплывались, лишь волосы и глаза проступали ясно. Впрочем, нет — теперь и губы стали различимы. Они шевелились. Мама пела колыбельную. Голос — мягкий, обволакивающий — окутывал его, точно тёплый ветер.
Жила-была мать, и было у неё четверо детей: Весна, Лето, Осень и Зима.
Бастиан подпевал. Он помнил каждую строчку. Мать улыбалась, гладила по волосам. Что-то произнесла — он не разобрал. Но это было ласковое, нежное, он чувствовал безошибочно.
Она подняла палец — слушай — и запела снова. Бастиан тихонько вторил.
Весна дарит цветы, Лето — клевер в полях, Осень — спелый виноград, а Зима — белый снег.
— Мама, — прошептал он. — Обними меня. Пожалуйста.
Этот взгляд. Столько нежности, столько безоговорочной любви — той, какую способна дарить лишь мать маленькому сыну.
Но что-то переменилось. Он ощутил перемену кожей, раньше, чем разумом. Ледяной сквозняк пронёсся сквозь уютную картину, развеял тепло, и Бастиан содрогнулся.
Глаза матери погасли. Начали расти — неестественно, жутко. В них проступил страх. Рот раскрылся шире, чем способен раскрыться человеческий рот.
Бастиану стало страшно. Его мама…
Рот всё рос, превращаясь в зияющую чёрную пещеру. Оттуда тянуло могильным холодом. Пасть надвинулась, поглотила, вырвала из того места, где он только что был.
Он замотал головой.
— Нет! Мама, не надо! Останься!
Распахнул глаза — чернота не рассеялась. Жар, пот, лихорадочная дрожь.
Заболевает? Уже болен?
Нет. Умирает.
Сколько раз он задавался этим вопросом — каково это. Что чувствуешь, когда жизнь по капле покидает тело. Теперь узнал: начало напоминает болезнь.
Толчок вырвал его из забытья. Он вскрикнул. Ещё толчок. Ещё. Ящик затрясло, зазвучали голоса. Его подняли. На миг накатила острая дезориентация — и тут же жёсткий удар.
Сквозь сумятицу в голове он понял: ящик швырнули в яму. Первый глухой удар по крышке превратил догадку в уверенность.
Его хоронили заживо.
Ещё лопата земли — и зычный голос снаружи. Сквозь деревянные стенки просочились неразборчивые слова. Короткие, лающие команды.
— Есть! Сейчас! — донеслось сверху.
Тупой звук рядом — лопату бросили у самого ящика. Шаги, удаляющиеся шаги. Тишина.
Бастиан вслушался. Пот жёг веки. Он с трудом протиснул руку к лицу, потёр глаза и задел нос. Сквозь стиснутые зубы прорвался сдавленный стон.
Боль вонзилась раскалённой иглой — он едва не потерял сознание.
Рука упала. Замер. Ждал, пока отпустит. Пока хоть что-нибудь произойдёт.
Время утратило очертания.
Шаги. Много. Приближались и удалялись, а с ними накатывал и откатывал гул голосов. Нарастал, слабел, стихал.
Затем — одинокий мужской голос. Властный, зычный. Настолько, что Бастиан расслышал каждое слово даже из своей могилы. Глухо, но разборчиво.
— Добро пожаловать, друзья, братья и сёстры. Мы собрались этой ночью, чтобы почтить память наших семей и свершить возмездие за страдания, причинённые им и всем нам в давние времена. Взгляните на эту женщину и станьте свидетелями моей мести. За моего отца.
Смысл дошёл до Бастиана, но помутнённый рассудок не смог достроить мысль до конца. Не успел — в тот же миг донёсся женский всхлип. Он сразу понял: Анна.
— Нет… Прошу, не надо… — Голос срывался, тонул в рыданиях. — Вы обещали… Обещали отпустить, когда он придёт… Я сделаю всё. Всё, что скажете. Только не это. Он здесь. Ведь он здесь… Пожалуйста…
Причитания стихли, и громовой голос перекрыл тишину:
— Вытаскивайте.
Торопливые шаги. Грохот, сотрясший ящик. Удар. Ещё. Полоска света у края — и крышка с протяжным скрежетом распахнулась.
В сарае царил полумрак, но Бастиан всё равно зажмурился и отвернулся. Тут же пожалел — нос ударился о стенку.
— Вылезай! — рявкнули сверху.
Он торопливо приподнялся, пока не передумали. Каждая секунда на счету. Может, ещё получится убедить главаря. Но для этого нужно встать перед ним.
С огромным трудом он поднялся на ноги — ящик лежал в яме глубиной около метра. Едва выпрямился, чья-то рука железной хваткой сомкнулась на плече и рванула вверх.
Зрелище, открывшееся перед ним, казалось кадром из ночного кошмара.
Двенадцать стульев в центре помещения переставили: круг раздвинули, разомкнули, превратив в полукруг. Посредине по-прежнему возвышался табурет.
Перед стульями на полу мерцали десятки свечей — полсотни, а может, все семьдесят.
На каждом стуле — фигура в тёмно-багровом облачении. Все обращены к нему. Чёрные маски-личины скрывали лица. Лишь у того, кто сидел в центре, маска отливала золотом.
Перед ним — массивный стол. Алтарь. На алтаре лежала Анна.
Обнажённая. В отличие от рассказа в отцовском дневнике, её не обездвижили — растянули на каменной поверхности и привязали за руки и ноги. Руки вытянуты далеко за голову, верёвка уходит под алтарь.
Анна повернула к нему лицо. Расширенные от ужаса глаза, опухшие веки. Бастиана прошило ознобом.
Он перевёл взгляд на золотую маску — и вопреки хаосу в голове - узнал мгновенно. Из-под ниспадающего до пола облачения того, кто восседал в центре и вершил обряд, выглядывали красные кроссовки.
https://nnmclub.to
ГЛАВА 45.
— Вы, — сипло выдавил он.
Слово вырвалось само.
— Молчать, — отрезал Бернхард Ширер. — Ты узнаешь, за что сегодня умрёшь. Но сперва твоя шлюха поймёт, что такое настоящая боль.
— Нет… пожалуйста… — взмолился Бастиан.
Удар в спину вышиб воздух из лёгких. Колени подломились, и чьи-то руки тотчас вздёрнули его обратно.
— Ты искупишь то, что твой отец сотворил с каждым из нас. И будешь помнить об этом до последнего вздоха.
— Мой отец никому не хотел зла. Он пытался спасти невинных людей. Зачем вы это делаете? Господи, зачем?
Что-то тёплое побежало по ногам. Бастиан осел на колени и разрыдался, захлёбываясь собственным
