наш первый разговор с Лортом вчера — когда ты спросил его про рецензию в HAT?
— Конечно. Он сказал, что ему было всё равно.
— Да. И ещё сказал, что в издательстве над ней все смеялись. В одной из крупнейших гамбургских ежедневных газет выходит разгромная рецензия, которую читает весь коллектив — и Людтке якобы ничего об этом не знает?
— Ну, может, Лорт снова наврал.
— Может быть. — Маттиссен помолчала. — Вообще-то мы должны были бы поставить за обоими наблюдение. Но я примерно представляю, что скажет Шторман, когда я ему это предложу.
— Я тоже, — усмехнулся Эрдманн. — Спросит, сколько ещё подозреваемых у тебя в списке. Потом поинтересуется, знаешь ли ты, во что обходится наружное наблюдение.
— Именно. Но я всё равно скажу ему.
Эрдманн кивнул и после паузы заговорил снова:
— Значит, Мириам Хансен вчера вечером всё-таки звонила Лорту. Почему она нам об этом не сказала? Ты знаешь, когда она была у Яна дома?
— Дёрсфельд сказал — около десяти.
— Тогда она позвонила Лорту уже после того, как побывала там.
— Она хотела спросить у Яна, что это за переработки его романов — она сама так говорила. Когда его не оказалось дома, позвонила Лорту.
Эрдманн кивнул.
— И получила окончательное подтверждение того, о чём я ей уже говорил по телефону: её кумир в действительности почти не писал те романы, которые она знает и любит.
Телефон Эрдманна дважды коротко завибрировал — пришло сообщение. Он открыл его. MMS от Йенса Дидриха: Привет, Стефан, прилагаю фото содержимого сегодняшнего пакета. Привет, Йенс.
— Йенс прислал снимок того, что было в пакете из «Моргенпост».
Текст на экране оказался крошечным, но с помощью масштабирования Эрдманн сделал его читаемым. На этот раз — сразу два листа в кожаных рамках: на первом лишь крупная цифра «1» — номер главы. Хайке Кленкамп, — подумал он, и внутри что-то сжалось. Вторая страница была плотно исписана уже знакомыми аккуратными печатными буквами.
Он держал телефон между сиденьями, чтобы Маттиссен тоже могла видеть. Читать с маленького экрана было неудобно, особенно вдвоём, наискосок, — текст то и дело приходилось двигать пальцем.
1.
Комната тонула в непроглядном, черном как смоль мраке. Свет был безжалостно изгнан: ставни наглухо закрыты, а окна завешены тяжелыми шерстяными одеялами. Драма Вагнера «Тристан и Изольда» безраздельно властвовала в этом пространстве. Музыка ревела на предельной громкости, со всех сторон бросаясь из темноты к массивному письменному столу в центре:
Как нежно, кротко он глядит!
Как светел взор его склонённый!
О други! Иль для вас сокрыт
Сей лик, сияньем озарённый?
Как он светлеет, как горит,
И в звёздах к небу воспаряет!..
Неужто разум в вас молчит,
И взор слепой не примечает?
Лишь крохотная, изящная лампа, подобно ангелу света, оттесняла тьму в радиусе двух метров от громоздкого стола. Ее хрупкая, похожая на лебединую шею стойка была изогнута так, чтобы концентрированный луч падал прямо на клавиатуру электрической пишущей машинки. Именно на ней Йоханнес Кунерт торжественно отбивал последние слова финального абзаца.
Ради самой последней буквы он высоко занес руку. Позволив ей медленно, по плавной дуге, опуститься на клавишу, он с глубоким вздохом завершил свой труд.
Медленно, бесконечно медленно он откинулся на спинку кресла. Его немигающий взгляд был прикован к листу бумаги, исписанному ровно наполовину и словно умоляющему вызволить его из железных объятий машинки.
Свершилось. Десять месяцев, одна неделя и три дня. Триста сорок две с половиной страницы. Его творение.
Он не смел пошевелиться. Боялся, что любое движение украдет у этого торжественного мига частицу его величия. Частицу достоинства его только что рожденного произведения искусства.
— Я, конечно, не эксперт, но, по-моему, это откровенная безвкусица, — Эрдманн оторвал взгляд от экрана телефона. — У Яна весьма специфичная манера письма. Или этот кусок сочинил Лорт?
— Строго говоря, ни тот, ни другой, — Маттиссен тоже выпрямилась. — Эти строки пишет безумный преступник в романе Яна.
— Да, понятно, что по сюжету. Но физически-то текст написал либо Ян, либо Лорт.
— Но уже в роли другого человека. Кто бы из них ни был автором, он явно старался подобрать стиль, отличный от своего собственного. Ведь это роман в романе, и Ян — или Лорт — пишет от чужого лица.
Эрдманн некоторое время молча смотрел на нее, затем покачал головой: — Забудь.
— Даже страшно подумать, на чем именно написаны эти строки и что стало с теми бедными женщинами… — произнесла Маттиссен.
— И что, возможно, случилось с Ниной Хартманн, — мрачно добавил Эрдманн. — Нам нужно немедленно узнать, нет ли новостей. И выяснить, что там с Шефером и этим будущим господином адвокатом.
Маттиссен закатила глаза: — Цитата Шторманна: «Если бы появились новости, я бы вас уже проинформировал». Конец цитаты.
— Да-да, я тебя понимаю. Тогда я просто позвоню ему сам. Посмотрим, что он скажет.
Шторманн рассказал немало. О том, что из Трира приехали родители Нины Хартманн и сейчас находятся в квартире дочери. О том, что он направил туда команду, которая в их присутствии обыскивает жилье на предмет улик.
Но самое интересное детектив оставил напоследок: звонила Хельга Йегер, экономка Яна. Ее голос звучал крайне взволнованно. Она попросила о срочной встрече в управлении и уже направлялась к ним.
XI.
Ранее.
Мертва ли она? Наверное. Скорее всего.
Да, вероятно, это и есть смерть. Мир, где абсолютным центром бытия, вокруг которого вращается все сущее, стала непрекращающаяся боль.
Она никуда не исчезала, но и не заставляла беспрерывно кричать. Может быть, потому, что боль немного утихла. А может, из-за того, что чувства притупились, утратив способность воспринимать муку с прежней остротой.
Она ощущала себя в странном, бестелесном состоянии: конечности онемели, способность двигаться пропала. И все же боль пульсировала, заполняя собой каждую частицу сознания. Но откуда берется боль, если ты больше не чувствуешь собственного тела?
Боль сознания? Разве такое бывает?
Так продолжалось с тех пор, как эта… эта… она забыла, как звали ту фигуру. Нет, не имя. Она забыла, как сама прозвала ее.
С тех пор, как эта… тварь вонзила что-то ей в спину и начала дергать тело. Сначала произошел ослепительный, лишающий рассудка взрыв агонии. Затем этот пульсирующий, грохочущий кошмар перешел в монотонное, глухое гудение. Гудение боли.
Она уже не
