могла вспомнить, случилось ли это в один страшный миг или подкрадывалось постепенно.
Где-то совсем рядом началось движение. Шумное, громкое. Она слышала звуки. Нет, я не бестелесна. А значит, и не мертва.
Комната перед глазами дернулась, смещаясь в сторону короткими, прерывистыми толчками. Это двигалась ее собственная голова. Она жива, теперь это было предельно ясно.
Она осознала этот факт — и тут же о нем забыла. С одной стороны — с какой именно? — в поле зрения выплыли темные силуэты. Постепенно они обрели четкость.
Это были две фигуры. Они стояли… на стене? А их тела горизонтально нависали над комнатой. Это… нет, мне просто кажется, потому что я лежу.
Да, она лежала, а две фигуры возвышались над ней. Две фигуры?
Ее сердце бешено заколотилось. Оно не разгонялось постепенно, секунда за секундой — нет. Оно в один миг швырнуло кровь по венам, словно ревущий поток, заставляя ее с ужасающей ясностью понять: ее существование отнюдь не было бестелесным.
Две фигуры. И одной из них был этот… монстр. Да, монстр.
А вот второй оказалась женщина. И ее рот тоже был заклеен.
Нет, — в отчаянии подумала она. — Нет, только не это. Не снова.
Она знала наверняка: если ей придется увидеть это еще раз, она окончательно сойдет с ума.
ГЛАВА 28.
Шторман ждал их вместе с Хельгой Йегер в комнате для свидетелей — помещении, лишённом какого-либо уюта. Письменный стол у стены прямо под окном, плоский монитор, клавиатура, мышь. Запертый шкаф для документов, о содержимом которого Эрдманн не имел ни малейшего представления. Ещё один шкаф — по пояс высотой, с лазерным принтером сверху. Стол с гладкой белой поверхностью и четыре простых стула. Корзина для мусора в углу. Всё сугубо функционально, ничего лишнего.
Хельга Йегер сидела напротив Штормана, держа спину идеально прямо — точно школьница на экзамене. Сумочку она водрузила себе на колени и стиснула обеими руками торчащие вверх ручки — словно боялась, что кто-то захочет её отнять.
Она сидела боком к двери и вздрогнула, когда Эрдманн открыл её и вошёл первым, следом — Маттиссен.
— Вот и вы, — приветствовал их Шторман. — Присаживайтесь.
Они кивнули Хельге Йегер и заняли два свободных стула. Шторман кивнул в сторону домработницы Яна.
— Фрау Йегер пришла, потому что беспокоится о своём работодателе. Думаю, лучше всего будет, если она ещё раз изложит всё сама — госпоже главной комиссар Маттиссен и господину старшему комиссару Эрдманну.
— Ну… я уже рассказывала… — Женщина нервно поджала губы. — Может, я и правда немного истеричка, и вы решите, что я чокнутая, потому что для вас всё это обычное дело. Но сегодня утром господин Ян меня напугал.
— Вы испугались его? — Эрдманн сделал пометку. — Что именно произошло?
— Ох, я вся в смятении. — Она судорожно сглотнула. — Рано утром позвонила Мириам Хансен. Я как раз готовила господину Яну завтрак — он по утрам больше всего любит яичницу с травами и беконом, знаете ли, — и почти ничего не слышала из разговора. Только в конце заметила, что господин Ян отвечал очень резко. А когда положил трубку — вдруг стал страшно громким.
Она на мгновение умолкла, словно заново переживая увиденное.
— Я не знаю, что ему сказала эта женщина, но он пришёл в ужасное возбуждение. Я его просто не узнала. Метался по комнате, кричал, что ему всё это надоело, что каждый, видимо, считает — с ним можно обращаться как угодно, и что теперь даже фрау Хансен думает, будто может ему выговаривать — только потому, что господин Лорт ей что-то наговорил. И что фрау Хансен может катиться ко всем чертям, если верит всему, что плетёт этот тип. Я не всё поняла из того, что он кричал, но он был в страшной ярости. В такой ярости, что я немного испугалась его. За все эти годы я его таким не видела.
Шторман взглянул сначала на Эрдманна, потом на Маттиссен. В его взгляде читалось молчаливое приглашение.
— Чего именно вы испугались, фрау Йегер? — уточнила Маттиссен. — Думали, он может причинить вам вред?
— Да… нет… в общем… я и сама не знаю. — Пальцы её снова сжали ручки сумки. — Нет, я не думаю, что он причинил бы мне вред. — Она чуть понизила голос. — Но я никогда не думала, что он может так страшно разозлиться. Всё это дело его очень сильно задевает.
— То есть за всё время, пока вы у него работаете, господин Ян ни разу не повышал голос? — снова вступил Шторман. — Никогда не было ситуации, когда он мог бы разозлиться на кого-то в вашем присутствии?
Домработница задумалась. На лбу появились тонкие морщинки, потом она медленно покачала головой.
— Нет, точно нет. Совсем наоборот. Господин Ян очень уравновешенный человек, знаете ли. Конечно, бывали ситуации, когда он вполне мог бы выйти из себя, но он всегда оставался спокойным. До сегодняшнего утра. Я просто не понимаю.
— Если не считать сегодняшнего случая — у вас есть ощущение, что господин Ян как-то изменился? — продолжил Эрдманн. — Может, вы заметили в нём что-то… как бы это сказать… необычное?
Фрау Йегер на мгновение задумалась.
— Ну, как я уже сказала, эта ужасная история его очень сильно задевает — это заметно. Сейчас он очень нервный, и мне кажется, плохо спит. По утрам выглядит совсем неважно. Но это, наверное, ещё и потому, что он в последнее время так много отсутствует. Я его почти не вижу.
— Что значит «много отсутствует»?
— Обычно он почти всё время дома — особенно сейчас, когда снова работает над книгой, знаете ли. А в последнее время уходит минимум дважды в день, часа на два, на три. И когда возвращается — выглядит совершенно измотанным. Сразу идёт к себе в кабинет.
— Хм. Вы сказали «в последнее время». Можете сказать точнее — с каких пор вы замечаете эту перемену?
Хельга Йегер отпустила одну руку с ручек сумки и неопределённо махнула ею.
— Ох, уже несколько дней так продолжается.
— Несколько дней? — переспросила Маттиссен. — Когда именно вы впервые это заметили? Помните день?
Задумчивый взгляд, пауза — и наконец:
— Дня четыре-пять назад, наверное.
— Четыре или пять дней назад. — Маттиссен посмотрела на Эрдманна, которому было совершенно ясно, к чему клонит
