вытер щёки тыльной стороной ладони. Потом повторил про себя слова — те самые — и решил: это были последние слёзы в его жизни.
У него была цель.
Они стояли в нише на вокзале, лицом к лицу. В нескольких метрах локомотив испускал тяжёлые шипящие клубы пара — поезд, который навсегда увезёт Эвелин из Кимберли.
Перрон был почти пуст. Напротив курил какой-то мужчина, привалившись к потрёпанному чемодану. Молодая женщина тащила за руку орущего, вырывающегося ребёнка и одновременно волокла по полу тяжёлую сумку. Чуть поодаль стоял ухоженный господин с серебристо-седыми волосами и с нескрываемым любопытством разглядывал Шоллера и Эвелин. Когда Шоллер встретился с ним взглядом, тот понимающе улыбнулся и кивнул. Шоллер кивнул в ответ и снова посмотрел на Эвелин.
— Скажи только одно слово, — произнёс он тихо, почти умоляюще. — Одно-единственное слово — и я сяду с тобой в этот поезд.
Она молчала. Он добавил — уже совсем тихо:
— Пожалуйста.
Долгое мгновение она смотрела на него, потом покачала головой.
— Я не могу, Курт. Это было бы нечестно.
Он заметил — как замечал уже не раз в последние дни — влажный блеск в её глазах. Эвелин взяла его за руки.
— Во мне больше нет любви, Курт. Только к моему ребёнку. Когда Фридрих убил Франца, он убил и последние чувства, которые у меня оставались к другим людям. Прости — но я не могу.
— Это был несчастный случай, Эвелин, — ответил Шоллер, и голос его прозвучал громче, чем он хотел. — Ты права: Фридрих не должен был так перегружать мальчика. Но он не знал, что Франц болен, — иначе наверняка повёл бы себя иначе. Я понимаю твою боль, но это был несчастный случай.
Он выпустил её руки, осторожно положил ладони ей на плечи и снова прошептал:
— Пожалуйста, Эвелин.
Она посмотрела ему прямо в глаза — и медленно покачала головой. Голос её стал жёстким и ровным:
— Нет, Курт. Ты ошибаешься. Это не было несчастным случаем. Сегодня утром я нашла в кабинете Фридриха один документ. Медицинское заключение, составленное Вернером около двух лет назад. В нём говорилось, что Вернер настоятельно рекомендует обследовать Франца в больнице — у него было серьёзное подозрение на порок сердца. Фридрих скрыл это заключение от меня. Он ни разу не отвёз мальчика к врачу. Он знал, Курт. Знал, что Франца нельзя подвергать физическим нагрузкам. И всё равно сделал это. Намеренно. Это был его план.
Черты лица Шоллера обмякли. Он не сразу нашёл слова.
— Но это невозможно. Он же не мог… собственного ребёнка…
Эвелин горько кивнула.
— Он хотел убить сына, потому что тот слишком был похож на меня.
Пауза.
— Это было хладнокровно спланированное убийство нашего ребёнка.
Она видела, как лицо Курта меняется прямо на глазах. Скулы обозначились резче, черты окаменели. Но сильнее всего изменились его глаза. Те самые ясные глаза, в которых даже в самые тяжёлые минуты никогда не угасала искра жизнелюбия и оптимизма, — вдруг погасли, словно кто-то выключил за ними свет.
Его взгляд ушёл куда-то мимо Эвелин. Он прошептал — так тихо, что она едва расслышала:
— Эта свинья.
И ещё раз — глуше, с каким-то утробным бешенством:
— Эта проклятая свинья.
Эвелин медленно наклонилась, подняла сумку. Шоллер не шевелился. Она прикоснулась губами к его щеке, повернулась и быстро поднялась по железным ступеням вагона.
Лишь тогда он очнулся.
— Эвелин! — крикнул он ей вслед, но с места не сдвинулся.
На верхней ступеньке она обернулась — секунда, взгляд — и исчезла в глубине вагона.
Курт был в шоке от чудовищного факта: Фридрих убил собственного сына.
«Ты бесчеловечная тварь», — пронеслось у него в голове.
И вдруг его спина распрямилась, плечи расправились, а в глазах снова вспыхнул огонь. Но это был уже не прежний отблеск жизнелюбия. Это было дикое, холодное пламя.
«Пора, чтобы кто-то положил конец твоим делам, чудовище в человеческом облике».
В купе, напротив Эвелин, сидела пожилая дама в нелепой шляпе и непрестанно, с какой-то блаженной настойчивостью улыбалась. Несколько минут Эвелин смотрела на неё — и не видела.
Только что она впервые в жизни сознательно солгала.
Никакого заключения доктора Вернера Фисслера о состоянии здоровья маленького Франца никогда не существовало.
Фридрих весь день не заметил исчезновения жены — и, вероятно, не заметил бы ещё неделю, если бы Хильдегард Мюллер под вечер не принялась упрямо колотить в дверь его кабинета. Она стучала до тех пор, пока он наконец не открыл — со щенком на руках, с бешенством на лице, и немедленно рявкнул: — Чего тебе надо?
Хильдегард едва сдержалась: из комнаты ударил едкий запах собачьих экскрементов. Она не подала виду.
Она сообщила, что Эвелин не появлялась весь день, и это кажется ей странным. Фридрих без особого интереса выдвинул несколько предположений. Полная женщина опровергла каждое.
В конце концов он неохотно прошёл в пустую комнату жены. Прошло почти полчаса, прежде чем он разыскал Германа и учинил ему допрос. Это была их первая встреча после похорон маленького Франца.
Герман выдержал её лучше, чем боялся. Он убедительно заверил отца, что видел мать утром. Что происходило дальше — не знает.
Минуло целых два дня, прежде чем Фридрих фон Кайпен окончательно понял: жена его бросила.
Он бушевал, как одержимый, — допрашивал своих людей, в первую очередь Курта Шоллера, не выпускал телефонную трубку из рук, задействовал все доступные ему рычаги. Всё было напрасно.
Эвелин фон Кайпен — или, точнее, Даниэла Мюнкерих, как она теперь себя называла, — исчезла бесследно.
В какой-то момент, между двумя телефонными звонками, Фридрих остановился и поймал себя на неожиданной мысли: исчезновение Эвелин принесло ему хотя бы одно — к нему вернулась энергия.
Он мог — и теперь будет — заниматься Братством с прежней силой.
Пришло время посвятить всех причастных в свои планы.
Глава 44.
16 июня 1971 года — Кимберли.
По распоряжению Фридриха каминную комнату преобразили до неузнаваемости. Всю прежнюю мебель вынесли, и теперь вдоль стен вместо привычных кресел и диванов тянулся длинный стол — за ним без труда разместились бы двадцать семь человек. Камин пылал жарко, распространяя по помещению густой пряный запах горящего дерева. Желтоватый рассеянный свет расставленных по углам ламп смягчал контуры предметов, создавая обманчиво тёплую, почти домашнюю атмосферу.
Явились все до единого.
Помимо Шоллера, Кремера и
