кричала, даже пыталась меня ударить.
А потом настал тот чудесный миг, что открыл мне глаза. Миг, в который ты помогла мне понять, что такое истинный экстаз. Помнишь? Я помню так, будто это было вчера.
Я хотел тебя лишь приласкать — а ты расцарапала мне лицо. Провела по нему ногтями, оставив кровавые борозды. Это привело меня в такую ярость, что я просто не мог тебя не наказать.
И тогда — тот самый миг: остриё ножа входит в кожу твоей груди, мягкое сопротивление плоти, и этот вид — влажно блестящей, прекрасной раны… Тогда я впервые узнал, что такое настоящее возбуждение. А ведь ты была у меня уже почти год.
Как упоительно было с того дня отдаваться этой восхитительной страсти, раз за разом доводить её до нового накала, открывать всё новые грани.
И всё же чего-то недоставало — последней крупицы до полного свершения. А ты долго заставляла меня ждать. Чего я только с тобой не перепробовал…
Больше двух лет ушло у меня на то, чтобы понять: экстаз, доводящий до полного свершения, возможен с женщиной лишь один-единственный раз. Этот миг должен быть необратимым — только тогда он становится совершенным, по-настоящему неповторимым.
Как же я ломал голову, пытаясь сообразить, как растянуть его — эту единственную любовную игру — как можно дольше.
А потом озарение пришло само собой — и оказалось до нелепости простым. Канистра, трубочка: достаточно толстая, чтобы вена не сомкнулась, и достаточно тонкая, чтобы всё не кончилось слишком быстро. Почти целый час ты дарила мне радость этой прелюдией, пока не наступило избавление — ровно в тот миг, когда твоё сердце сделало последний удар. Это был взрыв наслаждения, фейерверк страсти, какого я и в самых дерзких мечтах себе не представлял. Я долго лежал подле тебя — тело подёргивалось, я был совершенно вне себя от пережитого. И тогда же, ещё не остыв, я придумал, как проучить эту свинью Пассека.
Признай: кому ещё пришло бы в голову столь изящно распорядиться твоей кровью? И заодно прихватить твои руки, чтобы оставить в квартире твои же отпечатки? Как они потом ломали над этим голову. Я до сих пор смеюсь, представляя, каково было Пассеку, когда утром он очнулся в твоей крови. Этот ублюдок.
А то, что мне потом пришлось слегка… поработать с твоим телом, укладывая его в лесу, чтобы они не сразу сообразили про отпечатки в квартире, — ты, надеюсь, мне простишь. Я знаю, что простишь.
Ах, Мириам… ты была неповторима — в самом прямом смысле. И всё же я не мог смириться с мыслью, что подобного счастья мне больше никогда не изведать.
Да, попытаться с совершенно посторонней было глупостью — и получиться из этого ничего не могло. А вот когда я взял к себе твою подругу и приблизил всё к тому, что было у нас с тобой, — стало заметно лучше. Но и с ней в тот особенный, последний миг полного свершения достичь не удалось. Не так, как с тобой.
А потом я увидел Дженнифер на одном из своих снимков — и лишь тогда осознал её поразительное сходство с тобой. Словно младшая сестра. И надо же — именно тот полицейский, что был с ней, сам и навёл меня на неё. Какая изысканная насмешка судьбы.
Я просто представил, что передо мной сидишь ты, — и с первого мгновения понял: на этот раз всё выйдет. И вышло бы — не вмешайся этот мерзавец за мгновение до заветного избавления…
Теперь они хотят упрятать меня в тюрьму. Но адвокат говорит, что у них ничего не получится, — об этом позаботятся эксперты.
Да, меня запрут в психиатрической клинике — зато там будет терапия. Адвокат уверяет: шансы совсем неплохи, что через несколько лет меня выпустят, — если я не стану валять дурака. А я, как ты знаешь, дураком никогда не был.
Может быть, я найду тогда женщину, похожую на тебя ещё больше, чем Дженни?
Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»
Эпилог
— Ну, как ты?
Бёмер положил ему руку на плечо и сочувственно посмотрел в глаза.
— Неважно, — отозвался Макс и опустился на стул, уходя из-под его ладони. Сейчас он не выносил ни малейшего прикосновения. — Кстати, спасибо.
— За что?
— За ту историю, которую ты подсунул Горгесу. Про сопротивление Матушки.
— Ты в любой момент можешь вернуться на службу. Горгес отменил отстранение. Правда, советует побыть пару дней дома. Возьми больничный. Я, кстати, того же мнения.
Макс устало кивнул.
— Да, пожалуй, так и сделаю. — Он поднялся. — Удачи тебе с допросами. Может, получится его подловить, если задеть за самолюбие. Выстави его слабаком, который и женщину-то удовлетворить не…
— Макс. Иди домой.
— Ладно. До скорого. Я объявлюсь.
Он вышел из кабинета, затем из здания. Мелькнула мысль заехать к Кирстен — и тут же погасла. Сестра была единственным человеком, с которым он мог говорить без оглядки, до конца откровенно; и всё же сейчас, о Дженни, — нет, даже с ней не хотелось. Пока не хотелось. Мысли о Дженни были для него святыми, и делить их он не желал ни с кем.
Дома он опустился на диван, чуть погодя повалился на бок, вытянул ноги. Перевернулся на спину и уставился в побелённый потолок.
Со смертью Дженни в нём разлилась пустота — будто у него украли душу.
Годами он жил один и был этим доволен. Любая попытка женщины сблизиться обрывалась самое позднее тогда, когда ей и вправду удавалось продвинуться хоть на шаг. И так было верно. Он целиком отдавался своему делу, и это казалось единственно правильным.
Пока не встретил Дженни. Он пытался подобрать слова, которыми мог бы описать самому себе то, что к ней испытывал. Назвать это просто любовью — было мало. Слишком легкомысленно распоряжаются этим словом, чтобы оно хоть отчасти передавало то, что он чувствовал. А может быть, именно его он всю жизнь и искал?
То, что он испытывал к Дженни, что испытывал к ней и теперь, — словами не выразить.
Он не замечал слёз, стекавших по вискам мимо ушей к затылку.
Отныне он будет жить только ради работы. Ради того, чтобы ловить мразь вроде Матушки и навсегда отправлять её за решётку.
Дженни больше нет, но ещё долго её образ будет заполнять его сердце так, что
