два лабрадора, различные виды рептилий, морские свинки и, конечно, пчелы.
Люк кивнул.
– Хорошо, тогда вот вопрос на миллиард долларов: зачем они вообще там, внизу?
На лице Фельца застыло выражение юнца, владеющего секретом до того грандиозным, что скрывать его столь же мучительно, как терпеть физическую боль.
– То, что мы обнаружили внизу, похоже, существует за пределами всех объяснений, – произнес он наконец.
10
Фельц открыл дверь в маленькую лабораторию; почти все ее пространство занимал стальной верстак. В воздухе стоял неровный гул, изредка сбивавшийся на пощелкивания, – как будто допотопный компьютер обрабатывал слишком большой массив данных. Фельц подошел к довольно высокому черному ящику размером с гостиничный холодильник, с клавиатурой на передней панели.
– Меня до сих пор поражает, насколько простым стал доступ, – сказал ученый. – Еще пять лет назад нам пришлось бы пройти через вооруженный контрольно-пропускной пункт, титановую дверь, сканирование сетчатки глаза, сканирование сыворотки крови и обыск всех полостей тела – чтобы просто посмотреть на то, что я вам сейчас покажу. «Геспер» только благодаря этому и существует… но мы не знаем, что это такое. В каком-то смысле мы будто оставили алмаз Хоупа[5] в камере хранения на автовокзале. Пока никто не знает его ценности, он в полной безопасности там, где находится…
Фельц набрал на клавиатуре пароль. Замок на черном ящике открылся. Ученый приоткрыл крышку, и оттуда хлынул поток охлажденного воздуха. Люк наклонился вперед, ощущая пульсирующее напряжение в груди.
– Лично я не думаю, что безопасность тут важна, – сказал Фельц скорее себе, чем Люку. – Вряд ли кто-то сможет переместить эту штуку, даже если захочет.
– Почему? – спросил Люк.
– Потому что, – тихо откликнулся Фельц, – она именно там, где ей хочется быть.
В ящике оказалась запечатанная чашка Петри. Фельц потянулся к ней с великим благоговением и страхом.
– Ее содержание требует столь низкой температуры? – спросил Люк.
– Мы не знаем, – ответил Фельц с улыбкой. – Просто кажется весьма неразумным помещать ее в среду, способствующую росту: пока что мы не хотим, чтобы она росла. Сейчас это нам не нужно. – Он поставил чашку Петри на лабораторный стол. Крышка вся запотела. Конденсат испарился, стекло постепенно просветлело.
– Ну как, красиво? – спросил Фельц.
11
«Красиво» – это одно слово.
Но на ум приходила еще и пара других: «ничего особенного».
Желатиновый шарик был размером с яйцо малиновки. Он выглядел как комок частично застывшего желе – даже не подкрашенного, чтобы смотрелось вкуснее. Строго говоря, перед Люком был неясной природы холодец никакого, безотрадного цвета. Что-то подобное могло бы получиться, если соскрести миллиард потожировых следов с миллиона оконных стекол и скатать их в шарик.
– Что это?..
– Это не поддается классификации, – сказал Фельц. – Все стандартные тесты – на ДНК, на клетки, на биохимию – оставили нас ни с чем. Нет совпадений ни с какой известной флорой, фауной, структурами ДНК или химическими соединениями. Это… ну, как я уже сказал, не классифицируется.
– У этой субстанции есть название?
– Научное? Пока нет. В кулуарах объект известен как «образец Г-1». В нашем распоряжении было еще несколько таких же. К сожалению, ныне все они нами утрачены. Пропали без вести!
Пропали без вести. Люк терпеть не мог это выражение.
– Что вы имеете в виду? – уточнил он. – Они умерли? Или…
Фельц покачал головой.
– Нет. Они просто исчезли. Испарились. Распались. Пуф – и нет! Неофициально у нас с вашим братом есть одно названьице для этой субстанции: амброзия, эллинский нектар богов. Изначально она лежала на слое агарового геля – стандартной основе чашки Петри. Микробный рост не разрушает структуру геля, так как микроорганизмы не могут переварить агар. Но этот образец умудрился выкинуть фортель с агаром. Он, ну… гармонизировал его, так сказать.
– То есть съел?
– Нет-нет. Он принял его в себя. И переработал, чтобы прирастить свой объем. Раньше образец был намного меньше. От агара ничего не осталось, и его масса была добавлена к амброзии. Как если бы, ну, я не знаю… скажем, вместо того, чтобы съесть буханку хлеба, вы каким-то образом добавили бы ту буханку к своему телу, изменили ее клеточную структуру, чтобы имитировать вашу собственную, сохранив при этом ее форму и размер – и получив в итоге новый придаток, точно напоминающий эту буханку. – Фельц указал на чашку пальцем. Люк заметил, что палец дрожит. – Если внимательно посмотрите, то увидите, что амброзия начала делать то же самое и со стеклом.
Люк заметил небольшое углубление в чашке Петри, как будто ее разъела кислота. Он представил, как амброзия проедает стекло, затем холодильник и пол, пока не плюхнется в один из заполненных азотом баллонов, каким-то образом ассимилируя газ, увеличивая себя, распространяясь по дну «Геспера», как живучий сорняк.
– Это какой-то древний паразит? Что-то из эпохи окаменелостей?
– Куда серьезнее, – сказал Фельц. – Если эта штука примитивна, то лишь в том смысле, в каком примитивны акулы. Они с самого начала были идеально спроектированы природой, поэтому им не требовалось эволюционировать. Но акулы – обычное дело. Они из этого мира. А эта штука бесконечно сложнее.
– В каком смысле? Она что, инопланетной природы?
Фельц не ответил. Люк вдруг заметил, что образец не такой уж тусклый, как показалось сначала. Он искрился. Мерцание напомнило Люку мрамор. Нутро амброзии от края до края пронизывали «вены» света. Яркие, как новые монетки, лучики – вспышки миниатюрных молний, весьма притом красочные: красные, фиолетовые, изумрудные и кипенно-белые. Это зрелище завораживало. Казалось, можно разглядывать эту нутряную игру света вечность.
Фельц вдруг сжал локоть Люка.
– Эй, вам лучше не таращиться на нее подолгу. Я знаю, ее вид завораживает, и это тоже что-то странное. Неизученное свойство…
В горле у Люка вдруг сжался комок тупого гнева. Ему хотелось смотреть и смотреть еще, но занудный Фельц намеревался помешать.
– Я в порядке, – отмахнулся Люк. – Со мной все в порядке! – И тут, действительно придя в себя, он опомнился – и виновато улыбнулся ученому. – Простите.
Фельц вернул чашку в холодильник.
– Вас отпустит, – заверил он. – Говорю же, это тоже побочный эффект амброзии.
– Так откуда она взялась? – спросил Люк, наполовину уже зная ответ.
Фельц указал пальцем вниз.
– Из глубины.
– Но как…
– Четыре года назад коммерческое судно «Олимпиада», подряженное на ловлю минтая, проводило донный трал в двадцати милях к северу отсюда, – сказал Фельц. – У них сломалась лебедка, и, чтоб не повредить сеть, капитан проложил курс на Марианскую впадину. Та настолько глубока, что корабль мог безопасно кружить над ней, пока лебедку не починят, не рискуя что-нибудь внизу зацепить. Когда сеть подняли,
