грунтовая дорога, заросшая по обочинам крапивой и лопухами, потемневшие деревянные домики с палисадниками, ограждёнными от улицы зелёным штакетником.
Тёткин дом ничем не отличался от своих соседей. Только на окнах я заметил деревянные резные ставни, свежевыкрашенные голубой краской. Во дворе за деревянным, врытым в землю, столом сидели двое мальчишек. Перед ними стоял маленький переносной телевизор с тонкой антенной. Наверное, по телевизору показывали что-то смешное: мальчишки дружно хохотали и радостно пихали друг друга локтями. Они так увлеклись, что даже не заметили, как мы отворили калитку и подошли. В это время из телевизора голос известного актёра прокричал: «Ну что, Горацио? Дрожишь и бледен? Пожалуй, это не одна фантазия?»
— Вот уж никогда бы не подумал, — громко сказал папа, — что «Гамлет, принц датский» такая смешная пьеса.
Мальчишки подняли головы и с удивлением на нас уставились. Один из них, на вид постарше, встал и, слегка смутившись, сказал:
— Да нет. Это у нас телевизор так показывает. Совсем испортился. А вы к кому?
— Мы ищем Вязьмикину Веру Ивановну. Она здесь живёт?
— Вязьмикина? Нет, такие тут не живут.
— Тут мы живём, Гавриловы, — сказал мальчишка помладше и тут же получил лёгкую затрещину.
— А ты не суйся, пока не спрашивают! Сбегай-ка лучше — позови мать.
Вскоре из дома вышла полная молодая женщина с добрым усталым лицом.
— Здравствуйте, — сказала она. — Вы кого-то ищете?
— Мы бы хотели видеть Вязьмикину, — сказал папа. — Веру Ивановну Вязьмикину.
Женщина растерянно развела руками:
— Так она ж померла. Года уж четыре тому назад. Васятка, мы сколько времени тут живём?
— Три с половиной года, — не задумываясь отчеканил старший мальчишка.
— Вот, стало быть, тогда и померла. Она ведь одинокая была, ну нам исполком этот дом и отдал.
— Значит, вы её не знали? — спросил папа.
— Нет, совсем не знали. И не видели никогда. А вы кто же будете? Родственники?
— Ну, в общем, да. Родственники. Правда, очень далёкие. Так, знаете ли, десятая вода на киселе.
— Так, может, вы насчёт какого наследства?
— Нет-нет-нет, — поспешно сказал папа. — Этот вопрос нас совершенно не интересует, нам бы другое узнать: не осталось ли у вас от неё каких-нибудь бумаг, фотографий… Ну, вы понимаете.
— А как же, остались. Вещички-то её мы в сарай сложили. Ну какие там у старушки вещи были: кровать железная да шкаф-развалюха. А вот ларчик с бумагами в доме лежит. Я Пете, мужу-то, ещё тогда сказала — мало ли, говорю, какие родственники сыщутся… Да вы проходите в дом-то, проходите. Милости просим. Мальчонка-то устал, поди. Вы откуда ж приехали?
Если снаружи дом был настоящий деревенский, то комната, в которую нас провела хозяйка, выглядела совсем как любая городская квартира: полированная стенка, тахта, покрытая клетчатым пледом, цветной телевизор. Только пол был дощатый, крашеный.
Не успели мы с папой хорошенько оглядеться, как на столе появился чайник и блюдо с румяными пирожками. Папа пытался было протестовать, но хозяйка и слушать не хотела.
— Вот, перекусите маленько с дороги, а там, глядишь, и обед поспеет, — говорила она, разливая чай.
— А вы разве не будете? — спросил папа, увидев на столе только две чашки.
— Ни-ни-ни, я не буду. Диета у меня строгая. А вы кушайте, не стесняйтесь. Сейчас я вам ларчик-то старушкин принесу.
Она вышла и вскоре вернулась, держа в руках деревянную шкатулку размером со среднюю коробку из-под торта. Шкатулка когда-то была покрыта лаком, но теперь лак стёрся, и шкатулка имела неопределённый тёмно-серый цвет старого пропылённого дерева. В общем, это был обыкновенный деревянный ящичек с откидной крышкой.
Хозяйка поставила шкатулку на стол и сказала:
— Ну, вы сидите, отдыхайте, смотрите, а я тут рядом, на кухне буду. Кликните, если что.
И она ушла.
— Ну, открывай, — сказал папа.
Я осторожно придвинул шкатулку к себе и вдруг почувствовал, что почему-то волнуюсь. У меня даже ладони вспотели, и я вытер их об штаны. И только после этого открыл крышку.
В шкатулке были письма. Несколько пачек, аккуратно перетянутых выцветшей тесьмой. Под ними ветхая картонная коробка с двумя десятками пожелтевших фотографий, а ещё ниже, на самом дне, лежала плоская металлическая коробка, на которой старым русским шрифтом было написано: ЛАНДРИНЪ.
— Знаешь, что такое ландрин? — спросил папа, вынимая коробку.
— Какие-нибудь старинные папиросы, — сказал я. — На портсигар похожа.
— Нет, это конфетки такие были. Леденцы.
Папа осторожно открыл коробку, и мы с любопытством заглянули внутрь. Там лежал совсем маленький, величиной со спичечный коробок, портрет мальчика в красной рубашке-косоворотке. Длинная светло-русая чёлка падала мальчишке на глаза, а серьёзное, немного грустное лицо было усыпано веснушками. Среди старых, пожелтевших бумаг и фотографий портрет казался совсем живым, будто только вчера написанным.
Папа перевернул портрет, и мы увидели на обороте надпись от руки: «Хранить тщательно. Онъ начало».
— Во как! — сказал папа и посмотрел на меня.
— Но кто он-то? Почему не написано? — спросил я, разглядывая надпись.
— Не знаю, не знаю, — задумчиво сказал папа, снова поворачивая портрет лицом.
— А что значит «он начало»?
— Надо полагать, начало фамилии, рода.
Прищурившись, папа ещё пристальнее вгляделся в миниатюру, потом посмотрел на меня и с удивлением сказал:
— А ведь он на тебя похож, ей-богу!
— Да ну, шутишь.
— Честное слово, похож, — сказал папа и сбросил мне волосы на лоб. — Ну прямо очень! Веснушек только не хватает, и волосы у тебя потемнее… Надо же, как интересно!
Я завертел головой, ища зеркало, но, как назло, зеркала в комнате не оказалось.
— Эх, жаль, зеркала нет! — сказал я.
— Ничего, ничего, насмотришься ещё, — сказал папа. Он развязал тесёмку на самой толстой пачке писем и принялся перебирать пожелтевшие страницы.
— Гляди-ка, письмо от моего деда Александра Тимофеевича. Помнишь, я говорил тебе, он в блокаду от голода умер?
— Помню. Значит, это мой прадед?
— Совершенно верно. А письмо, судя по дате, может быть, последнее. Видишь — ноябрь сорок первого. Прочесть?
— Ещё спрашиваешь! Конечно!
Я чувствовал, что папа тоже разволновался, даже руки его, державшие письмо, слегка дрожали. Он откашлялся и начал:
«Милый друг мой Верочка, у меня большая радость — получил наконец письмо от Миши. Только вышел из бомбоубежища после обстрела, гляжу — почтальон. Самое главное, Миша жив. Жив и даже не ранен. Сейчас он в Севастополе, командует ротой. Бои там, похоже, ужасные. Ну да где сейчас лёгкие бои! Ничего, даст Бог, выстоим. И Севастополь нам защищать не впервой. Может быть, ты помнишь, дядя Павел рассказывал нам про нашего прадеда, героя обороны Севастополя в Крымскую кампанию. И вот теперь
