рад. Но тебя я не понимаю. Чем больше я болтаюсь, тем меньше у меня шансов повысить мою-твою любимую успеваемость.
Этот, старшенький братик мой, с отсутствующим видом пьет пепси. Чмокает, упивается, наслаждается. Ему что!
Мама Рита становится серьезной и чуточку злой.
— Знаешь, дорогой, — говорит, — я стреляный воробей, меня на мякине не проведешь. С твоим гибким умом (ирония, но и лесть одновременно!) отцу забытый ужин отнести — это для хорошей успеваемости не помеха. Да и программа у вас ерундовая, легче пуха.
— Да-a? А я вот почитал учебники двадцатипятилетней давности, — говорю.
— A-а, кое-что читаешь?! Ну и что?
— Сейчас все гораздо сложнее. Просто гораздо.
Мама Рита говорит:
— Пропорция та же.
— То есть?
— А то и «то есть». За счет общего фона энтэ прогресса даже средние дети теперь поумнее тогдашних. В прикладном, конечно, смысле, в утилитарном.
Митька хихикает.
— Давай, наш родной, поезжай, — заканчивает мама Рита.
— Этому вечно лафа. — Я опять, плечом так, делаю указательную стрелочку в сторону нашего тихого гения.
— Брось-ка ты. — Мама Рита опять делает серьезное лицо. — Его математическая олимпиада… к ней все же действительно следует особо готовиться. Шевелить мозгами надо.
— Ладно, пусть шевелит.
— Ты недолго. Уроки все равно изволь приготовить.
Я изображаю страдание.
— О-о-о! Картошка, поездка к папане в тьму-таракань и еще уроки!
Наш гений мягко так произносит:
— Послушаешь заодно любимую свою рок-музыку.
— Папанин ансамбль рок-музыки не играет, пора бы знать, — говорю я. — Он играет хилую эстраду для домохозяек, которым под пятьдесят.
— Радость-то какая! — ехидно говорит мама Рита. — Мне еще до них тринадцать лет. Не все погибло. Иди-ка ты отсюда побыстрее, надо тебе к его антракту успеть.
Впрочем, это одни разговоры, думаю я, все справедливо. Я человек живой, взрывной, Митька — как бы вялый. Не знаю, попроси его, он, может, и Гостиный двор найдет к концу второй недели. Плюс занятость — олимпиада его, это верно. Это-то правильно.
А вот и наш дворик. Для новых районов маловат, для наших, в центре, — большой, шикарный. Садик посередине. Чугунная маленькая старинная ограда. Четыре входа. Кустики, деревья, скамеечки. Летом — цветы. А посередине, — видно, уже тысячу лет — стоит на постаменте скульптура, милая такая, обнаженная тетенька. Чуть приподняла, согнула в колене ногу и пальчиками руки трогает подошву левой ножки. Явно стоит над журчащим ручьем. Смех. Никогда мне не забыть, когда как-то раз зимой — во мне тогда было росту метр ноль пять от силы — мы гуляли по нашему дворику: папаня с санками для меня, мама Рита и я… И вот мама Рита (а папаня стал ее тихо журить и уговаривать слезть поскорее)… мама Рита пулей взлетела на постамент к этой обнаженной тетеньке, обняла ее правой рукой, а левую свою ножку приподняла, как и та, каменная, и лапкой в варежке почесала себе подошву, мол, знай наших. Очень мне это тогда понравилось, и сейчас нравится. Конечно, по-разному: повзрослел я, что ли.
Стоп! Вон на лавочке Стив со своими. Гитарка брякает. Слышу смех… Ничего, моя компания не хуже, а то и лучше, хотя и поменьше… А наш Ванечка Пирожок (читай — Пирожков) как гитарист покрепче ихнего будет. Кстати, «Стив» — это как мы расшифруем? Забыл. Ах да, вот как: «Ст» — Стаценко, «И» — Игорь, «В» — Владимирович, или Васильевич, как его там? Что, кстати, этому балбесу было от меня нужно? Явно не зря подкатился, не от нечего делать. Лучше бы, конечно, последнее — от нечего делать. Обо всем этом я думаю уже в метро.
4
Я иногда спрашиваю себя: что же это, что такое со мной происходит? Не в том смысле, что нечто плохое или уж тем более ужасное, а просто — что именно? Хотя папаня смотрит на меня иногда определенно грустно, а мама Рита — вполне осуждающе. Я задумываюсь о том, что со мной происходит не просто в жизни, а в узком таком смысле: меня совершенно почти не тянет сидеть дома, а тянет именно что болтаться неизвестно где, а чаще всего даже — торчать в нашем дворе. Почему?
Ответ я не знаю. Странно все это. Заметили вы, наверное, что, если вам показывают, например, пять пальцев и спрашивают, сколько их, вы отвечаете «пять», вовсе их не пересчитывая: вы просто сразу видите, что их пять. То же происходит и с четырьмя, тремя, семью пальцами, десятью, — есть просто, я так думаю, знакомый облик количества пальцев, ну, как бы сказала наша ученая мама Рита, «внешний конкретный запоминаемый облик всей фигуры». Изящно, да? Таким же точно образом у меня в башке сидит не только облик четырех пальцев, растопыренных и напоминающих королевскую корону, но и четыре точечки по углам квадрата, по углам, точнее, одной стороны куба, кубика, который я в раннем детстве катал до умопомрачения, набирая очки почти в любых настольных играх. Так вот, иногда в голове моей мелькают эти четыре беленькие (на черном фоне) или черненькие (на белом) точечки, расположенные четко по углам квадратика, это: мама Рита, папаня, старший брат Митяй и, само собой, я. Мы как бы все равны, одинаковы и представляем четкую графическую фигуру, ограниченную четкими пределами квадрата. Дружная такая семейка, монолитная, что ли. Можно даже себе представить, что стороны этого квадрата — наш дом, но уж никак нельзя сказать, что каждый из нас сидит в своем углу, как бирюк. Ничего подобного. Дома совсем не скучно, весело даже, и тогда я снова задаю себе вопрос: чего это меня тянет болтаться, ну чего? Услышу вдруг, Ванечка Пирожок взял во дворе пару своих волшебных аккордов на гитаре, — и меня уже дома нет, я уже приземляюсь во дворе, только меня и видели.
Да, это какая-то загадка. Для меня по крайней мере. Не могу же я запросто заявить, что, мол, здесь все безусловно и абсолютно ясно: дома — скукотища дикая, а во дворе — бешено интересно.
Есть еще одна, смешная такая, не загадка даже, а неясность. У меня в классе есть несколько ребятишек и девчонок, с которыми я дружу больше, чем с остальными, даже гораздо больше, а во дворе у меня совсем другая компания. С первой я почти никогда не общаюсь после школы; ну, само собой, кто-нибудь из них ко мне иногда заскакивает, или я к кому-то, или в кино все вместе завалимся — бывает, конечно, но в основном после школы
