же жизнеутверждающим характером и запасом шуток, каким обладает этот бывший типографский рабочий. На сегодня работа саперов была самым трудным делом в бригаде, и вот он здесь, и саперы хохочут, несмотря на холод, мокрую одежду и отсутствие горячей пищи…
— Комиссар, а по мосту уже успел пройти? — спросил комбриг. — Неужто удержался?
Начальник политотдела оглянулся и встал, поправляя сбившуюся на затылок шапку.
— Не хотел лишать вас права первенства. Отличный мост саперы сотворили — хоть танк веди!
А по мосту от бригадного склада уже шли к ним одиночки с небольшими ящиками, с мешками сухарей и консервов.
— Вот тебе и право первенства! Упредили снабженцы! — обиженно сказал комбриг. — А мы упрямые — все сами проверим.
Он первым ступил на мостик. Начальник политотдела и начальник штаба шли следом. Доски под ногами гнулись, раскачивались. Набегавшие волны перекатывались через настил; оставляя мелкие кусочки льда.
Впереди, метрах в трех, непонятно каким образом оказалась на мостике лошадь из горно-вьючного минометного полка. Лошадь навстречу офицерам вел на поводу усатый краснолицый солдат в ватной телогрейке, перепоясанной широким солдатским ремнем. На вьюке был закреплен ствол миномета.
На середине реки, где мостик раскачивало намного сильнее, чем у берегов, лошадь внезапно потеряла равновесие и сорвалась в воду. Никто не успел сделать и шага, как она пошла ко дну. Светлый круп лошади был еще некоторое время виден, но течение утянуло ее глубже и отнесло от мостика.
Солдат с потерянным лицом топтался на том месте, где сорвалась лошадь. По щекам его текли слезы.
— Давай, служивый, к костру, — хмуро сказал полковник, — там сейчас консервы вскроют.
От берега по мостику бежал к полковнику встревоженный бригадный инженер.
— Надо расширить наплавные опоры, капитан, чтобы мостик имел большую устойчивость, — сказал комбриг инженеру, — лошадей к переправе пока не пускать.
Солдат-коновод брел к берегу. Даже спина его в выцветшей, залатанной на рукавах и плечах телогрейке выражала отчаяние.
Офицеры вышли на берег и, поднявшись по ступенькам, направились в штаб. Настроение у всех было испорчено гибелью лошади. Начальник политотдела взглянул на хмурые лица полковника и майора и сказал:
— Командир саперной роты дал мне список наиболее отличившихся в боях и при наведении переправы. В списке с десяток фамилий, но я считаю, что саперы все, как один, заслужили награды. Это представить себе невозможно: в ледяной воде, без сна, полуголодные… а в руках топор да лопата!
— Что-то ты о своих саперах беспокоишься. Боишься — обидим их? — спросил комбриг, намекая на пристрастие начальника политотдела. Все знали, что он начинал войну сапером.
— Боюсь, — откровенно сказал начальник политотдела. — С саперами всегда так: в бой первыми, из боя последними, а как награды раздавать — им всегда не хватает.
— Ладно, давай список. Сейчас у нас забота покруче…
По сообщениям местных жителей, опрошенных с вечера разведчиками, гитлеровцы покинули деревню и ушли на автомашинах в южном направлении.
— Конечно, оно приятно, когда от тебя удирают, — сказал начальник политотдела. — Так ведь удирают, а надо, чтобы, некому было удирать. Что предпримем?
— Будем ждать донесения разведки, — решил комбриг, — а пока отдых, завтрак… Товарищ майор, — позвал он начальника штаба, — проверьте, сколько доставлено с того берега сухарей и консервов. Людей накормить как следует.
Солдаты сидели на бревнах, на разбросанных там и сям дровах, на прибрежных камнях и завтракали. Поспешно, всухомятку, не тратя времени на разведение костров, — каждую минуту разведчики могли поднять бригаду.
Вокруг солдат на почтительном расстоянии постепенно собралась толпа местных жителей. На лицах многих ясно читались удивление и растерянность. Очевидно, еще с вечера, с той минуты, когда бригада вошла в поселок, они ждали, что русские начнут их убивать и грабить, как обещали им фашисты.
Норвежцы стояли и смотрели, как спокойно едят холодную пищу солдаты, не обращая на них внимания, и не решались ни заговорить, ни уйти.
Солдаты уже заканчивали завтрак, когда из толпы жителей вышел высокий старик с белоснежными до плеч волосами. На красном морщинистом лице с бесцветными, прозрачными глазами было торжественное и вместе с тем просительное выражение. В одной руке старик держал оплетенную соломой бутыль, а другую прижимал к сердцу: дескать, угощайтесь, от всей души…
— Шнапс, шнапс, — повторял он, уверенный, что язык побежденного врага должен быть русским понятен.
Комбриг пошел к нему навстречу.
— Нельзя нам шнапс, отец, понимаешь? В поход идем, голова должна быть ясной. Не понимаешь? А-а, черт, как же ему объяснить? Шнапс найн, ферштейн? Криг, марш-марш… фашистен шлаген!
Старик страшно огорчился, но понял объяснения комбрига. Повернулся к своим и крикнул несколько слов. Толпа так же молча бросилась к своим домам. Через несколько минут из всех домов и со всех сторон жители начали тащить солдатам сыр, яйца, молоко, творог… Все, что нашлось под рукой съестного.
А потом норвежцы уселись на бревна среди солдат и запели вдруг на русском языке русские же песни: «Вдоль по матушке, по Волге», «Очи черные», «Сени, мои сени», «Вот мчится тройка почтовая»… Пели с очевидным удовольствием, смешно выговаривая слова с неправильными ударениями.
Знание старинных русских песен еще как-то можно было объяснить. Немало эмигрантов попало после гражданской войны и в Норвегию. Но когда молодежь сменила репертуар и бойко запела современную песню, родившуюся во время войны: «Эх, дороги!» — солдаты были потрясены. Пройти с боями сотни километров по болотам и тундре и на территории далекой, только что освобожденной от фашистов Норвегии встретить свою собственную солдатскую песню…
— Друзья мои, — взволнованно сказал начальник политотдела, — вот он настоящий мост от сердца одного народа к сердцу другого… Подумать только, еще идет война, еще драться и драться…
— Нам драться, — сурово сказал полковник.
— А кому же еще? Нам. Но если песни нашей Родины поют другие народы, значит, велика слава ее и велика надежда на нее!
Полковник кивнул, взглянул на часы, и тут же над ледяной рекой с шаткой ниткой переправы, над костром под скалистым обрывом, вокруг которого грелись заледеневшие саперы, над освобожденным норвежским поселком, над батальонами и ротами солдат, которым предстоял еще долгий и трудный военный путь — словно в ответ на слова начальника политотдела — взлетела команда:
— Стро-о-ойся!
— Отец, — тихонько сказала Светлана Петровна, — хватит терзать рукопись. Ночь на дворе, а ты еще не ел ничего.
— Минуточку, — пробормотал Груздев, — тут
