недобрая… Заладил! Откуда ты её знаешь? Тебе что, с белым бантиком надо? С нотной папкой под мышкой? Ты её не знаешь совсем, а каркаешь, каркаешь!
— Ладно, Андрюха, не заводись, — вздохнув, сказал Петя. — Дело твоё. Я тебе больше ничего не скажу. Ну так пойдём на свалку-то?
— Пойдём. Куда деваться.
Петя присмотрел эту свалку несколько дней назад. Собственно, это и не свалка была, а какой-то склад или хозяйственный двор. У нас ведь никогда склад от свалки не отличишь. Там и гараж был, и мастерская, и ещё какие-то сарайчики и постройки. А во дворе куча всяких железок, проволоки, разных испорченных деталей, приборов, сгоревших конденсаторов. В общем, райское место. Мы с Петей хотели поискать там медные трубки, да, может, и чего другое интересное попадётся.
Идти было недалеко. А если проходными дворами, а потом через парк наискосок — так и совсем близко.
Ворота склада на сей раз были закрыты, но тут же рядом в заборе зияла такая дыра, что через неё можно было наш «Буран» вывести.
Мы вошли в дыру, перелезли через штабеля гнилых досок и оказались на заветном дворе. В углу двора прямо на ржавых дисках стояли останки грузовика ЗИС-5. Такие машины, я знал по книгам, были у нас ещё до войны. По ледовой дороге в блокаду тоже ЗИСы ходили.
— Во, гляди, рессора, — сказал Петя, разгребая палкой металлические стружки. — Может, для вашего «Бурана» сгодится?
— Да ты что! Это, небось, от КамАЗа или от ЗИЛа. А это что такое? Манометр вроде. Надо взять, показать папе…
Мы уже набрали кой-какой мелочишки, попадались нам и разные металлические трубки, но медных что-то не было видно.
— Пойду за грузовиком посмотрю, — сказал Петя. — Там тоже хламу полно.
Я разглядывал найденный манометр, тряс его, пытаясь определить, исправный он или нет.
— Андрюха, иди сюда! — закричал Петя.
— Нашёл трубки?
— Да нет, тут другое…
Я обогнул останки ЗИСа и в самом углу, под дырявым навесом, увидел массивный гранитный постамент чёрного цвета, обросший по углам зелёным мхом. На граните со следами золотой краски была высечена надпись:
ПЕТРЪ АРКАДЬЕВИЧЪ СТОЛЫПИНЪ
1862–1911
— Подставка какая-то для памятника, — сказал Петя.
— Сам ты «подставка», — сказал я. — Это пьедестал. Или постамент — как хочешь.
— А где сам памятник?
— Это науке неизвестно. Кстати, не знаешь, кто такой Столыпин?
— Понятия не имею.
— Это что у меня здесь ещё за экскурсия, — послышался позади нас незлобивый старческий голос.
Мы обернулись. Перед нами стоял сторож в замызганном тёмно-синем ватнике и в светлой летней шляпе «в дырочку».
— Да мы так, ничего… — сказал Петя. — Мы сейчас уйдём.
— Мы медные трубочки хотели на вашей свалке посмотреть, — сказал я.
— Ну-ну, трубочки можно, — охотно разрешил сторож. — Только чтобы ничего не поджигать. Ни-ни!
— Что вы, что вы, мы и не собирались.
— Это хорошо, что не собирались. Дайте-ка мне, кстати, огонька. Забыл, понимаешь, дома спички. А каждый раз от рефлектора прикуривать — всю бороду спалишь.
— А у нас нет спичек, — сказал я.
— Мы некурящие, — добавил Петя.
— Вот те на! Пионеры — и без спичек. Чудеса.
— А что это у вас тут за постамент стоит? — спросил Петя. — То есть пьедестал.
— Стоит, — согласился старик. — Давно уже. Может, с войны, а может, и раньше. Я тут, почитай, двадцать лет работаю, а камень так и стоит, мохом оброс.
— А кто такой Столыпин? — спросил я.
— Министр был такой до революции.
— Всё ясно, — сказал Петя. — Царский сатрап.
— Почему сатрап? Говорят, умный был мужик, деловой. Сам царь его побаивался. Шлёпнули его.
— А кто шлёпнул? Царь?
— Да нет, не царь. Террористы вроде какие. Эсеры, что ли.
— Значит, он за нас был? За революцию?
— Эк у вас всё просто: если не сатрап, то непременно революционер: «Ура! Долой самодержавие!» Нет, сыночки, революционером Столыпин не был. Но и худого России тоже не желал. А революции-то он как раз не хотел. В общем, сложный был министр.
— А где же сам памятник? — спросил я. — Интересно бы посмотреть.
— Чего не знаю, того не знаю. Может, в революцию спихнули, а может, вообще не успели сделать. Столыпина, стало быть, в одиннадцатом годе убили, а в четырнадцатом война началась, Первая мировая. Тут уж не до памятников было… Н-да. Значит, нет у вас спичек. Пойду рефлектор включать, бороду палить.
Вечером за ужином я спросил:
— Папа, ты знаешь, кто такой был Столыпин?
— Столыпин? Конечно знаю. При Николае Втором — министр внутренних дел, а потом одновременно и председатель совета министров.
— А кто его убил?
— О-о-о, да ты тоже кое-что знаешь. Так вот, убил его некий Богров. Он был агентом царской охранки и в то же время социал-революционером — «эсером». Проще говоря, провокатор. А почему ты вдруг об этом заговорил?
— Мы с Петей на свалке постамент нашли от памятника. А на нём написано: «Столыпин».
— Вот как? Интересно. А что же, там только постамент?
— Да, каменный такой.
— Надо же. Я не знал о памятнике Столыпину в Ленинграде. Выходит, был. Покажешь мне как-нибудь?
Глава шестая. Просто Боря и ещё кое-что
Я в машинах неплохо разбираюсь. Во-первых, мы журнал «За рулём» выписываем, во-вторых, дома у нас есть несколько книг по истории автомобилей, ну и папа, конечно, много рассказывает, мы с ним вместе «Буран» чиним. Так что, когда к нашему подъезду подкатил огромный иностранный автомобиль-пикап голубого цвета, я сразу определил: «вольво».
Номер на подъехавшей машине был наш, но это меня нисколько не удивило. Сейчас в городе полно иностранных машин с нашими номерами. Удивило меня другое — из открывшейся дверцы вышла моя мама. Она тоже сразу меня увидела, поманила пальцем, а потом снова нагнулась в салон и что-то сказала водителю.
Из машины вылез коренастый, лысеющий мужчина с круглым лицом, в очках с большими стёклами в тонкой металлической оправе.
— Вот посмотри, Боря, на это чудо в перьях, — сказала мама, кладя мне руку на плечо.
Мужчина зацокал языком, как китайский болванчик, замотал головой из стороны в сторону и даже, кажется, собрался потрогать меня толстыми, волосатыми пальцами.
— Ну везёт, везёт же тебе, Семёнова, — сказал он, называя мамину девичью фамилию. — Такой мужик, такой большой мужик вымахал. Орёл, орёл! И всегда-то тебе везло. Я, бывало, на экзаменах со шпаргалкой три балла в поту зарабатываю, а она приходит гордая и бледная — и вытаскивает самый лёгкий первый билет.
— На этом моё везение и закончилось, — сказала мама и, подтолкнув меня,
