Та поблагодарила и поняла: не все отделались недолгим страхом. Неподалёку пехотинец-зритель поддерживал своего товарища, такого же зеваку, не успевшего лечь.
Джейн, не выпуская цветок, подошла к нему, сама удивляясь, как осмелела за неделю и как многому научилась в госпитале. Не обращая внимания на удивлённый возглас санитара-добровольца, она оглядела его товарища, заглянула в глаза.
– Контузия, надеюсь, лёгкая, – сказала она. – Все равно, сэр, зайдите в госпиталь.
И сама направилась туда же. «Задали наши работу Катерине Михайловне, теперь и у меня появилась», – подумала она. Действительно, к батареям уже спешили санитары и сменные расчёты.
«Май 1855 года. Окрестности Севастополя
Русским явно подвезли порох – работы в госпитале прибавилось. Иногда раненые поступают вечером, поэтому уходить домой засветло, как прежде, неудобно, хотя я добровольная помощница и никто не сказал бы мне ни слова. Я договорилась с милейшими миссис Кларксон и Боттли (мысленно я называю их Клушка и Болтушка соответственно, и пока, слава Богу, не проболталась вслух), и мы распределили дни, кому из нас задержаться, причём иногда до полуночи и позже.
Обычно в такие дни меня провожает Мэрфи, но случаются исключения. С начала осады Мэрфи нашёл под Севастополем немало друзей и даже родни. Когда бывают именины или какие-нибудь годовщины, его приглашают, и он вежливо отпрашивается у меня, обещая «посидеть часика три и прийти». Скоро я поняла, что, когда случаются эти трехчасовые посиделки, мне придётся идти домой в одиночку или ночевать в госпитале. У меня уже появилась своя койка в палатке, где живут Клушка и Болтушка, но иногда хочется отдохнуть от госпиталя. К тому же удивительное звёздное небо и славно пахнущие весенние травы делают ночное возвращение приятным. Я даже беру на поводок Крима, как иногда делают слепые.
Узнав о моих тёмных прогулках, мистер Сазерленд, пожалуй, самый симпатичный из хирургов, дал мне пистолет – маленький, капсюльный, легко помещающийся в ридикюль. По его словам, пёс – это хорошо, но пистолет не помешает тоже. Сперва он потребовал показать, как я буду с ним обращаться, но хмыкнул и удовлетворился увиденным.
Теперь я возвращаюсь домой с Кримом и пистолетом. Не скажу, что мне боязно, но чуть-чуть тревожно. Если днём кажется, что папин домик почти рядом с палатками солдат, то ночью – будто один.
Однажды я рассказала мистеру Сазерленду о Саше, тот пообещал поговорить с начальником госпиталя, который мог бы в свою очередь поговорить с майором, начальником тюрьмы. За две недели разговор так и не состоялся.
Но тут произошло то, что русские называют okazia. Я познакомилась, даже подружилась, с сержантом Меткалфом из полка «зелёных Говардов». Все-таки йоркширец, почти земляк, из Хелмсли, это милях в двадцати от Освалдби-Холла, а выговор у него точно как у садовника Джека.
Беднягу контузило, да ещё и ушибло об орудие при взрыве порохового ящика («Чёртова клоунада, – прокомментировал эту историю сам сержант, – ни одна пуля не зацепила, зато получил пушкарское ранение»). Несколько дней я ухаживала за ним, пока он почти не мог двигаться от ушиба, потом оказывала различные мелкие услуги, вроде покупки табака, иногда на свои деньги. При этом он, как и прочие раненые, требовал от меня историю моих русских приключений. Я немножко устала её рассказывать, тем более уже забыла, сколько раз за мною гнались волки, выходило, будто уже трижды. Но все же повторяла рассказ, не забывая и спутника Александра.
Сержант быстро поправился, стал даже гулять, чуть-чуть кривясь и хромая, и сообщил мне, что начальство перевело его охранять тюрьму, в том же чине. Я напомнила ему про Александра, он сказал, что могу посетить его, едва он приступит к своим новым обязанностям. Только просил прийти или очень рано, или поздно. Здесь, как и на борту «Саут Пасифика», офицеры посещают пленных в любое время, но предпочитают делать это днём. Распространяется ли это правило на меня, неизвестно, ведь я, пожалуй, единственная офицерская дочь на весь британский осадный лагерь.
И я вспомнила одну из многочисленных мудростей Данилыча, сказанную им в дороге. Как звучит она по-русски я не помню, а смысл её, переведённый Сашей, таков: если нужно чего-то добиться от полиции, надо действовать через констебля, а не через инспектора».
* * *Счастливчик с сомнением глядел на незнакомцев. Его не успокаивало, что на него самого они глядят с не меньшим подозрением.
– Отличные парни, мистер наниматель, – успокоил его Билли. – Коротышка Пьер – свиреп, как зуав, но умен, поэтому не носит их форму, а разбойничает только в своих интересах. Верзила Ганс – из Иностранного легиона: гнёт подковы, сначала сдирая их с лошадей, а если всадник артачится, душит его одной рукой. Ну, это я чуток… но вообще, парни они славные. Оба ждут, когда падёт Севастополь, пока же согласны обделать любое полезное и выгодное дельце.
– Йя-йя, уи-уи, – послышалось в ответ.
Счастливчик опять внимательно посмотрел на обоих молодцов, потом на Билли.
– Парни, вы правда дожидаетесь падения Севастополя? – спросил Счастливчик. Не дождавшись ответа, он обратился уже к Билли: – Так твои славные молодцы не понимают английский?
– Только здороваются и ругаются. Зато я немного треплюсь на лягушатском, немец его тоже знает.
– И ты, надеюсь, не сообщил им, для какого славного дела они приглашены?
– За дурака держите, сэр? – искренне обиделся шутник Билли. – По мне, так самое лучшее, чтобы дельце было ночью обстряпано, чтобы они так и не догадались, кого пришлось укокошить.
– Разумно. Так ты говоришь, все в порядке, кроме того, что объект уплыл на полмесяца?
– Да. За дочкой наблюдаем. Как вернутся, так все и сделаем по первому вашему слову. Кстати, может с дочки начать, прямо сейчас?
Счастливчик несколько секунд глядел на собеседника. Соединил кисти, напряг так, что хрустнули суставы, тихо, но мощно вздохнул. Немец и француз взглянули на него с удивлением.
– Не искушай, – наконец сказал он. – Сам бы хотел, но нельзя. Папаша дочке вряд ли поверил, но если с неё начать, лучшего доказательства ему не будет. Он днём все перероет, а ночью станет спать на пистолете. Нет. Начнём с капитана. Продолжайте наблюдать – и чтобы ваши парни были готовы по первому свисту, ясно?
«Май 1855 года. Окрестности Севастополя
Сегодня запись получится длинная, но я все-таки допишу её, пускай ночью! Я наконец-то увидела Сашу.
Старина Мэрфи праздновал очередные именины очередного кузена, поэтому меня сопровождал только Крим. Сержант Меткалф попросил меня прийти после восьми вечера, когда он будет дежурить.
Так как я не раз рассказывала в госпитале о своём путешествии, то не делала секрета и из планов на вечер. Мистер Сазерленд посоветовал мне отнести Саше бутылку виски («все равно больше ему делать нечего») и любезно предложил одну из своих запасов. Я поблагодарила его, но идею с виски отвергла.
Миссис Клушка и Болтушка дали более дельный совет – принести пленнику еды, которая сразу не испортится. Я купила кусок окорока, кусок солёного турецкого сыра, который называется brinza, орехов, конфет-леденцов. Старшие подруги одобрили мой выбор, Крим, уверенный, что ему всегда чего-нибудь перепадёт от любой трапезы, тоже.
Папа недаром сравнил пленных с овцами – их тоже держат в подобие овчарни, в огромном крытом загоне. Так как пленные, в отличие от овец, способны на подкоп, часовых сравнительно много. Печь внутри не предусмотрена. Сейчас она не нужна, но я искренне обрадовалась, что Сашу не взяли в плен зимой.
Сержант Меткалф пояснил мне: помещение рассчитано на сотни пленников, но сейчас их ещё меньше, чем раненых в госпитале: пленные бывают от рукопашных, а не бомбардировок. Кроме Саши, сейчас здесь содержались лишь несколько русских, совершивших неудачные ночные прогулки из своих траншей в наши.
Сержант одобрил идею задержать Сашу в этой тюрьме, а не отправлять в Англию: Саша отвечает на вопросы о России, а также пересказывает на английском некоторые русские анекдоты и стихи, напоминающие лимерики. По словам сержанта, звучат они благопристойно. Я вспомнила Сашиного друга Тедди (интересно, как с ним?) и подумала: если бы Тедди знал английский, да ещё попал в плен, сержант Меткалф изменил бы своё мнение.
Пленным лампы не полагаются: когда темнеет, они засыпают. Саша не ждал моего прихода, и я застала его спящим на корточках у стены – вообще, военная тюрьма под Севастополем уступает по комфорту тюрьме «Саут Пасифика». Сержант, стоявший рядом с фонарём, предложил разбудить Сашу, я шёпотом попросила его не торопиться. Судя по его лицу, за три недели нашей разлуки он сильно похудел. Лицо вытянулось, щеки ввалились и вряд ли бы покраснели, даже если бы он захотел.
