class="p1">— Это не часы, это манометр.
— А для чего он тут?
— Как давление чтобы знать.
Потом спросил он меня про водомер, показал на лудла.
— А это что за карусель?
Но я никак не мог вспомнить их название. Он посмотрел на меня, усмехнулся.
— Ну, пар-то проходит?
— Конечно, проходит.
— То-то, — говорит, — проходит, а не знаешь. Ну ладно, я посмотрю, как ты работать умеешь.
Я взял лопату, размахнулся что есть силы да, вместо того чтобы в топку, — раз! — по котлу, по стенке...
— Да, — говорит заведующий, — заметно, что ты старый шуровщик.
Ну, думаю, сейчас выгонят меня отсюда. Но он посмотрел на меня и махнул рукой:
— Ну ладно, посмотрим, оставайся пока. Только вот что: будете работать посменно, в три смены, один запасной. А сейчас прикреплю тебя к старому шуровщику, чтобы ты целую смену простоял и посмотрел, как нужно работать. Только имей в виду: это пока бесплатно. Вот если эту премудрость освоишь, тогда будешь работать.
Котлы были только что отремонтированы. На одном из них стоял манометр. Старший бригадир стал рассказывать шуровщику, что давление пара надо узнавать по манометру, но еще проще выяснить это по водомеру. Допустим, в левом котле нет манометра, а воды в водомере меньше половины, а в правом котле есть манометр, а воды больше половины. Тогда в правом котле надо перекрыть лудл, и уровни воды в обоих котлах сравняются.
Я слушаю, стараюсь вникать и как будто что-то начинаю понимать. А дед-шуровщик, которому все это бригадир объясняет, ворчит:
— Ладно, ладно, знаем! Пятнадцать лет работаем, слава богу!
Бригадир ушел. Дед накинулся на меня:
— Чего стоишь? Давай шуруй! Слышал, что директор сказал — шуруй лучше!
Лучше так лучше! Разделся, поплевал на ладони — и пошла шуровать!
Нам сказали, что для нормальной работы котла полагается давление пара в три атмосферы. А я, стараясь показать себя шуровщиком, нагнал до четырех атмосфер. Гоним дальше. Дед посмотрел. Видит — а в одном из котлов воды-то ничего не осталось. Он хватает лестницу и лезет прикрывать лудл. То ли сгоряча, то ли по незнанию, либо так, по бестолковости, но перекрыл он не там, где нужно. Давление еще прибавилось. Послышался стук. Я почувствовал глухие удары... Все задрожало от резких толчков. Дед сразу спрыгнул с печи, стал в угол и прислушивается. А я почуял, что дело нехорошее. Выскочил в другую комнату, где стоял паровой куб, и спрятался за ним. Сижу там и думаю: что-то будет? Верещало там, трещало, вдруг как ахнет!.. Все затряслось. Слышу грохот, крик, все заволоклось густым паром. И вижу — в этих облаках прыгает человек и орет страшным голосом. Оказалось, что на печке спал пьяный истопник. Старик испугался и решил со сна, что наступило светопреставление. Пар проник на сцену. Там шел спектакль «Лес» Островского. Для этой постановки пар, конечно, ни к чему. Начался в театре переполох. Прибежал директор, за ним слесаря, служащие. Кто-то догадался, в чем дело, открыли лудл, дали холодной воды. Большой беды, к счастью, еще не успело стрястись.
— Кто это сделал? Ты? — кричит директор и сам весь трясется.
— Нет, — говорю, — дед командовал.
Тот признался, что ошибся немного.
— Ну, чтобы нам с тобой не ошибаться, получишь завтра документы и уходи подобру-поздорову.
Потом директор повернулся ко мне и спросил, могу ли я остаться.
Я удивился. Подумал, что завтра меня все равно выгонят, но решил, что денек попробую.
Оставили меня у котлов. Я уже не отхожу, прислушиваюсь. Как только застучит, я бросаюсь скорее тягу закрывать либо подливать холодной воды. А стучал, как потом оказалось, предохранительный клапан.
Так я и остался работать в театре. Я быстро освоил эту не слишком сложную работу, и мне стали платить сорок пять рублей в месяц.
В деревне Дровосеки, где я стоял на квартире, жил старый кочегар-паровщик. Он получал только тридцать девять рублей. Он не верил мне, что я зарабатываю больше его, кричал, что я молокосос и хвастун. И я понял, что в театре меня ценят, иначе бы мне не платили так хорошо.
Полагались нам спецовки, сапоги яловочные, брюки галифе и толстовка, но нам выдали какие-то пиджаки, брюки навыпуск, колодки на ноги. Мой товарищ шуровщик Вася Назаров, мечтавший, что он поедет в свою деревню в новых сапогах, очень огорчался. Однако сапог ему не давали. Тогда он решил допечь директора. Как только начинался спектакль, он поднимался на сцену и начинал оглушительно топать своими колодками за кулисами. Все кидались к нему и шипели:
— Тише! Тссс!.. Что ты делаешь!
А Вася, невозмутимо топая, говорил:
— Ничего не могу, товарищ, служебная обязанность: отопление проверяю.
В конце концов директор плюнул и выдал нам сапоги.
В свободные часы я вылезал из-под сцены, из котельной, шел в зал и смотрел спектакли. Я видел «Лес» Островского, слушал «Пиковую даму» и «Евгения Онегина».
Работа в театре была мне по душе. Но такой у меня, видно, был характер, что я не мог успокоиться, стоя на одном месте, не чувствуя, что я двигаюсь куда-то вперед.
Котельная театра становилась для меня все теснее и теснее.
ГЛАВА IX
НАЧАЛОСЬ ЭТО С ШАШЕК
К нам в котельную часто заглядывала хорошенькая уборщица Наташа. Она приходила к нам за кипятком. Росту Наташа была маленького; легко, вприпрыжку, сбегала она по крутой лестнице к нам в подвал, и глаза ее, умные и ласковые, смотрели на нас прямо, без смущенья.
Я стал на нее заглядываться. Парень я был холостой. Директор выдал нам наконец сапоги, брюки галифе, гимнастерку и велел даже галстук носить, чтобы работники театра имели культурный вид. И я считал себя вполне подходящим кавалером. Наташа мне очень нравилась.
Я стал заговаривать с ней. Она отвечала просто и весело. Иногда задерживалась у нас в котельной, чтобы поболтать.
Как-то к нам в котельную спустился Вася Тарасов. Он работал в театре сторожем. Принес Вася хороших папирос «Нева», угостил меня. Мы с ним подружились. Он сказал мне, что узнал про меня от Наташи. Она, оказывается, сказала ему: «Вася, ты бы в котельную сходил, там очень хороший паренек есть — Ваня, шуровщик. Вам бы с ним подружиться хорошо».
— Значит, я понравился?
— Выходит, понравился.
И с Васей Тарасовым мы быстро сошлись. Он научил меня играть в шашки. Однажды сидели мы, играли в шашки, и
