будто получается.
ГЛАВА VIII
Я СПУСКАЮСЬ ПОД СЦЕНУ
Томило меня сознание, что нет у меня своего ремесла, что не приучены мои руки к тем сложным машинам, имея которые человек может сделать все, что он задумал. Мне нравились люди, работавшие у машин. Меня влекли к себе машинисты, механики, слесаря. Мне хотелось стать таким, как они!..
Я решил ехать опять на торфоразработки. Пришлось расстаться с моим другом Никитой Чепелевым. Я отдал ему гармонь — не делить же ее было пополам. А он давал ее в починку за свой счет и имел на нее бо́льшие права, чем я. Но я не остался без гармони. На Собинских торфоразработках ребята без спора отдавали мне свою гармонь, и я развлекал их по вечерам своей игрой. Собинские торфоразработки находились на станции Ундол, близ Владимира. В четырех километрах от них была Собинская текстильная фабрика. Я часто ходил на фабрику к молодежи. Меня сперва смешил немного их владимирский выговор на «о», но все же народ там показался мне чище, культурнее наших, дебринских. Молодежь носила брюки клёш, по флотской форме.
Мне это очень нравилось. Ребята были там организованные, бойкие, смелые. Нас они считали «деревней» и поддразнивали:
— Зачем сюда ходите? Поднаставим вот вам... черти болотные.
Но вражды у нас не было. Говорилось это в шутку. И мне захотелось пойти работать на фабрику, жить в казарме. Попробовал было пойти в ФЗУ, но меня не приняли, так как был я почти неграмотным.
Один наш деревенский парень, по фамилии Палашков, уговорил меня поехать с ним искать новой жизни в городе Орехово-Зуеве.
В те годы страна наша еще не избавилась от безработицы. Тысячи людей стояли в очереди на бирже труда. Пять дней болтались мы без дела в Орехово-Зуеве, ночевали на вокзале. Увидя, что ничего не выходит, собрались обратно в Ундол. По дороге мне Палашков сказал:
— Стой! Вспомнил! Я знаю, где можно определиться! Давай вернемся.
Я, недолго думая, поехал с ним обратно, но через пять дней он сбежал от меня. Я остался один, без работы, без жилья, без знакомых. Свой сундучок я сдал в камеру хранения ручного багажа. Денег у меня не было. Питался я где попало. Ночевал попрежнему на вокзале.
Один раз ночью я зашел в буфет, взял стакан чаю на последние копейки. Выпил чай и уснул. Слышу, что кто-то меня будит. Открываю глаза и вижу — это мой знакомый Зайцев. Он работал с нами на торфу. Оказывается, болтун Палашков и его взбаламутил. Зайцев поверил россказням Палашкова и приехал со своей женой и с вещами в Орехово-Зуево. Они уже пять дней жили на вокзале. Пошли мы вместе искать квартиру.
Бродили мы по деревне Дровосеки, близ Орехово-Зуева. Навстречу мне попалась славная старушка. Я решил: попрошусь я к ней.
— Бабушка, нет ли где у вас ночевать?
Она говорит:
— Я-то не хозяйка, а вон тут Иван Васильевич хозяин. Подите к нему, попросите вежливо, по имени-отчеству, он и пустит.
Вижу, хозяин в огороде картошку роет. Я подошел:
— Здравствуйте, Иван Васильевич.
Он с удивлением поднял голову, оглядел меня.
— Здравствуйте!
Я говорю:
— Может быть, нас на койку пустите?
— Сколько вас таких?
— Да еще муж с женой.
— А ты им кем приходишься?
— Да так, — говорю, — добрый знакомый...
— Ну, коли добрый, так заходи...
Мы зашли, посмотрели, договорились. Зайцев подмигнул мне, дал на полбутылки. Пришлось бежать чуть ли не за три километра за этой полбутылкой. Что же делать — без этого не договоришься.
Так мы стали жить в Дровосеках. На другой день пошли на биржу труда. Нас направили чернорабочими на строительство шоссе. Пока что в долг харчевался я у Зайцева. Работать на шоссе пришлось мало — наступили морозы. Строительство остановилось. Вернулся я опять на биржу труда. Опять нет работы. Нет у меня специальности, и никто мною не интересуется.
Устроился я кое-как в коммунальном отделе города. Подметал улицы. Был я чем-то вроде дворника общего пользования. Убирал рынки, мостовые. Я мог даже иногда побаловаться белым хлебом, но все это меня мало утешало. Не за этим я приехал в город, не к этому я стремился, не это меня интересовало. В самом деле: раньше кнутом скотину охаживал, теперь метлой сор гоняю. Невелико отличие.
Я попрежнему состоял на бирже труда.
И вот однажды приходит на биржу высокий смуглолицый мужчина и спрашивает:
— Кто здесь шуровщик?
Не знаю как — не то с большой смелости, не то просто с отчаянья — я крикнул:
— Я шуровщик!
Посмотрел он на меня сверху вниз и говорит:
— Документы есть?
— А как же! — говорю.
А нас обступили со всех сторон, лезут, толкаются, кричат:
— Я шуровщик! У меня документ!.. Семь лет работал, бери меня!
Но высокий схватил меня за рукав и тащит к заведующему. Тот сидит в своем кабинете, седой и хмурый.
— Как твоя фамилия? — спрашивает.
Я назвался. Он говорит:
— А, Гудилкин? Не выйдет это дело. Ты на бирже недавно состоишь. Тут подольше тебя дожидаются.
Но высокий не сдается:
— Ладно, ладно, будем мы с тобой торговаться! Раз я выбрал, так, значит, нечего тут долго разговаривать, значит он мне больше подходящий. У меня глаз верный.
Кое-как, со скандалом, получил он для меня направление да еще троих прихватил. Эти трое идут и переговариваются между собой. Слышу: кто пятнадцать лет работал, кто в артели был... А я иду сзади и думаю: лишь бы меня не спросили.
Высокий оказался директором театра. Привел он нас в большое здание. Первый раз в жизни я тогда настоящий театр увидел. Два яруса, на тысячу с лишним мест. Вспомнил я, как выступал в нашем драмкружке. Но на сцену нас не повели, а повели в подвальное помещение, под сцену, в котельную.
Зашел я туда и вдруг встречаю знакомого.
— Здоро́во!
— Здоро́во!
Я вспомнил, что мы вместе работали на шоссейной дороге. Он прежде работал шуровщиком и знал это дело.
— Слушай, показывай, как все это делается.
Он рассказал, сколько успел. Вдруг приходит заведующий.
— Ну, давайте ваши документы, а ты, Гудилкин, выкладывай свои.
Я говорю:
— Не Гудилкин, а Гудов. Только у меня сейчас документов нет...
— Ладно, Гудков, иди вот сюда. Что это за часы, знаешь?
И показывает мне на манометр. Я вспомнил все, что знал, и говорю:
