в квартире пусто, а зарплату обещала тринадцать рублей в месяц.
– Думаю, у меня тебе будет лучше, чем здесь.
Надя не ответила.
– Почему молчишь? Может, есть кто-то, с кем не хочешь расставаться?
– Поговорите с теткой, Анна Львовна! – вдруг горячо попросила Надя, чуть ли не прыгая от нетерпения. – Поговорите, пожалуйста. Я хочу поехать! Правда очень хочу!
Веснушчатое лицо Нади покраснело, по щекам покатились слезы.
– Не плачь! Чудна́я ты, Надя!
В Москве всё больше домработниц вступали в профсоюзы. Члены союза постоянно требовали те или иные документы, как заправские чиновники, а при малейшей ошибке могли подать в суд, отчего Анне Львовне делалось крайне неуютно. Да и многие, едва проработав четыре-пять месяцев, на шестой уходили. В профсоюзы можно было вступить после полугода работы, и членство давало девушкам выгоды, несовместимые с интересами Анны Львовны. Она была рада, что нашла Надю, простую деревенскую девушку, сама, а не на бирже труда.
Милая Мусенька, – писала дочери Анна Львовна. – Спасибо за твое письмо. У мальчика наконец-то прорезались зубы. Поздравляю! Я по-настоящему рада. Зубы моего советского внука тоже прорезались, как у Христа, с передних.
Иван Дмитриевич всё так же занят заседаниями да заседаниями? Раньше жены скучали, когда мужья уходили на охоту, а сейчас – когда уходят на заседания. Только у заседаний нет сезона. Вместо того чтобы есть жаркое в охотничьем домике, ему наверняка приходится сидеть почти до часу ночи за остывшим чаем и бутербродами и курить сигареты. И уж тем более на охоте нет секретарш в этих опасных лаковых туфлях! (Но передай Ивану Дмитриевичу мои наилучшие пожелания. Сердце матери чует, что муж твой человек необыкновенный.)
Итак, завтра я наконец-то уезжаю отсюда. Помимо обычных сувениров: обтертых каблуков от прогулок и загара, – в этом году есть кое-что интересное. Попробуй угадать! Похоже, я нашла домработницу. В нынешней Москве деревенская, надежная девушка такая же редкость, как натуральный шелк. Она не слишком смекалистая, но вряд ли из тех, кто, как знакомая тебе Сашка, будет прятать по три бутылки красного вина под юбкой. (Она сирота, так что забот не будет, и, кажется, терпеливая.) Если…
Анна Львовна начала писать «если тебе нужна», но потом зачеркнула.
«Если только зрение тебя не подведет, ты тоже обрадуешься», – так она закончила письмо.
После ужина Анна Львовна, сидя на диване в гостиной с большим зеркалом, с удовольствием зачитала эту часть Нине и жене электрика Юлии Николаевне. (На другой странице письма, сложенной в сумочке, были описаны скандальные подробности: как лысый электрик, муж Юлии Николаевны, ночью, пока жена была не в пансионе, украдкой пробрался в комнату Нины и как на следующий день они бесстрашно обменивались недоеденными пирогами прямо с тарелок.)
Голос Анны Львовны слегка дрожал. В паузах Нина восклицала:
– Прекрасно! Прекрасно! Какое же веселое и остроумное письмо! Я прямо хочу, чтобы моя мать его услышала. Ведь в мире есть дочери, которые получают такие забавные письма. Вам бы с Зощенко посотрудничать. Правда, Юлия Николаевна?
Юлия Николаевна, вышивая на белом платочке, сквозь зубы проговорила:
– Что уж… – Она слегка вздохнула. – Я знаю Зощенко, но он какой-то грубый человек… Мне он не нравится.
Невысокий военный врач, который приходил в пансион только на обед, принес растрепанный сборник коротких рассказов Зощенко. Он начал читать женщинам рассказ «Страшная ночь».
Свет лампы из окна падал на проселочную дорогу.
Прямо под лампой тетя шила войлок. Надя, которая уезжала на следующий день, открыла крышку большого сундука на кухне, куда свет падал лишь из соседней комнаты, и собирала вещи. Там было немного белья, два зимних платья и пальто. В сундуке, на котором Надя спала каждую ночь, еще оставались старые вещи, но все они были малы или порваны и никуда не годились.
Шура, роясь на дне, вытащила изношенный лисий мех.
– Какая хорошая вещь! Вот это да! Возьми его, Наденька!
– Не надо!
– Почему? В Москве холодно, смотри! – Шура накинула лисий мех на шею и изящно обошла Надю. – Какой чудесный воротник!
Не обращая внимания на нее, Надя брала носки, стираные и грязные, складывала их в мешок, вздыхала, потирала лоб тыльной стороной ладони, а потом села, прислонившись к сундуку. Шура наблюдала за Надей, затем сняла лисий мех и осторожно забралась на край сундука. Надя не двигалась. Спустя довольно долгое время Шура пригнулась к Наде и тихо позвала ее.
– Наденька…
Молчание.
– Наденька… тебе не страшно? Ты ведь уезжаешь…
Надя не проронила ни слова.
– Надя, тебе не страшно?
Надя вдруг крепко обняла костлявые ноги Шуры, свисавшие с сундука.
– Замолчи! Прошу!
Надя испытывала странное чувство. Медная лампа над головой тети, запах ночной кухни – всё останется как обычно, и только она уедет навсегда – и от этого щемило в груди. В темноте Надя крепче обняла Шуру за ноги и прижалась лбом. В целом мире ей больше некого было так обнять.
Это чувство дошло и до Шуры. Поглаживая волосы Нади, она разрыдалась с открытым ртом, чтобы не всхлипывать.
В соседней комнате горела лампа, слышался лязг ножниц. Свет лампы выхватывал прядку золотых волос Шуры, оставляя Надю в тени тряпки.
6
Наденька из деревни Софии отправилась в город.
Надя ехала в трамвае. Он состоял из двух соединенных вагонов. Надя сидела в заднем, разместив льняной мешок между ногами. Анна Львовна села возле Нади, поставила на колени сумку, оперлась на нее локтями и закрыла глаза. Трамвай ехал по Москве, было уже девять часов. Надя, щурясь от утреннего солнца, смотрела в окно. В огромном, совершенно чужом городе знакомыми казались только продавцы семечек. Тут и там блестели полные семечек стаканы, по пять копеек за штуку.
Мимо трамвая проехал грузовик. На нем сидели трое рабочих; они заметили Надю в окне, что-то сказали друг другу и рассмеялись.
– Эй, давай к нам! – закричал один из них.
Молодой человек в рубашке с фиолетово-белыми полосами показался Наде симпатичным.
Проехала грузовая повозка со сложенными горой клетками из прутьев, в которых сидели куры. Нижние клетки прогибались под тяжестью верхних, и один петух мучительно вытягивал шею через щель.
Интересно, что у Анны Львовны будет на обед?
Трамвай замедлил ход: впереди ремонтировали дорогу. Надя призадумалась.
Вскоре трамвай выехал на широкую улицу, где блестели золотые купола церкви.
На сухой и светлой дороге стоял черный катафалк. Рядом тоже черный гроб, цветов не было. Позади шли две женщины в платках, поддерживая с обеих сторон старушку. По соседству с кучером сидел мальчик лет одиннадцати-двенадцати в зимнем пальто.
Надя, высунувшись из окна, проводила взглядом
