разве на свете найдется мужчина, у которого не хватит ума сменить коричневый галстук на черный? – Смеясь, она искоса взглянула черными блестящими глазами на очки Владимира Ивановича без ободков. – Ну разве это не так, правда?
Казалось, ее ярко-красный рот на бледном лице уже готов прильнуть к щеке электрика.
На ней было белое платье с открытыми плечами и искусственная трехцветная фиалка «иван-да-марья» на груди; женщина продавала программки в городском кинотеатре «Пикадилли».
– Смешно даже: окончить гимназию с золотой медалью, знать два иностранных языка – и при этом иметь такую ничтожную работу…
За обедом, не обращая внимания на пожилых женщин, которые, переглядываясь, косились на нее, она всё так же неотрывно смотрела только на электрика сквозь белые полевые хризантемы на столе и раздраженно смеялась.
– И это теперь называется «равенством возможностей»?
Анна Львовна и другие женщины молча глотали мороженое с блюдец – еще царских, с гербом Романовых, – а с ним и невысказанные вопросы. Например, как можно, имея восемьдесят пять рублей зарплаты, за две недели летом в пансионе отдать восемьдесят четыре? Или откуда же берутся все эти разные наряды, которые она меняет каждое утро?
Потому и упомянутые женщиной знания двух иностранных языков, и золотая медаль тоже вызывали сомнения.
И электрик ей не верил. Само противоречие – между зарплатой в восемьдесят пять рублей и расходами в восемьдесят четыре рубля за две недели – смутно напоминало ему недавний, еще капиталистический Петроград, а человек неопределенных занятий, которого женщина постоянно называла «мой муж», представлялся как будто во множественном числе. Утром электрик, лицом похожий на татарина, встал раньше жены. Пока его супруга, Юлия Николаевна, с которой в следующем году они собирались отметить серебряную свадьбу, чистила зубной щеткой вставную челюсть, он гулял по парку с женщиной в розовом. Потом, один, вернулся к жене, и они вместе спустились в столовую. Женщина в розовом, Нина, которая нарочно вошла прямо из прихожей, будто поджидая их, сперва пожала руку его супруге.
– Доброе утро, Юлия Николаевна. Какая же прекрасная сегодня погода! Я не смогла усидеть дома и сходила на прогулку. Вместе с Александром Михайловичем – да, Александр Михайлович?
Она дотронулась до плеча семидесятилетнего Александра Михайловича, одетого в просторную льняную гимнастерку, как будто обнимала любимого дедушку. Но старик, наполовину парализованный и плохо слышащий, совсем не разобрал, что говорила Нина.
Портниха Тамара, хотя и жила в том же пансионе, никакого отношения к постояльцам не имела. На втором этаже был коридор, выложенный черными и белыми квадратными плитами, как шахматная доска. Коридор был темный. На втором этаже Тамара обмеривала лентой талию хозяйки пансиона. Окно выходило на раскидистый вяз. За неровно вымощенным камнями двором виднелись задний флигель и хлев. У стены низкого сарая стояли две большие косы: побелка облупилась, и из-под нее показался красный кирпич. Временами тянуло навозом.
3
Лил дождь. Даже когда он прекращался, солнце не показывалось, дул холодный ветер.
Тетка Тамара сидела, приблизив к большому портновскому столу необыкновенно белый для деревенской жизни круглый лоб, и пришивала тесьму к черной шелковой юбке. Вдова с маленьким лицом и руками, она была не особо разговорчива: даже своей молчаливой племяннице не сказала ни единого ласкового слова. Надя сидела напротив и подшивала подол несуразного детского платья. Шура, прижавшись светлой косой к обшивке за спиной, оперлась на подругу и сжала ее локоть двумя пальцами. Шуре было скучно. Она трясла худенькими плечиками в коричневом платье и, следя за выражением лица Нади, усиливала нажим.
– Эй! Шурочка!
– Больно?
Надя молча пошевелила локтем и оттолкнула ее руку. Бледная Шура ухмыльнулась. Немного погодя она склонила голову набок, словно играя в бабки, прицелилась и начала щелкать по суставу Надиного локтя. Рука от этого немела до кончиков пальцев, и ощущение было крайне неприятным. Надя сердилась, ругалась, и потом даже погналась за ней. Вот потому Шура от скуки делала это снова. Надя, не поднимая головы от работы, резко толкнула Шуру.
– Перестань! Шурочка!
– Почему?
– Ты что, глухая? Сказала: пе-ре-стань!
Тетка Нади никогда не бранила ее, но и не смеялась, сколько бы те ни шалили, и потому Наде становилось еще тоскливее. Шура вышла в пустую кухню, где не было даже кошки.
Тетка спросила:
– Сколько тебе еще осталось?
– Пять вершков.
– Когда закончишь, сходи на огород.
На пашне двое или трое мужчин рыли канавы.
От дурной погоды картофельное поле на краю пустыря выглядело жалко: вылезли сорняки. Стоял июль, а картошка даже не зацвела.
Надя, ухватившись обеими руками за деревянный черенок мотыги, рыла неглубокие канавки вокруг огорода. Здесь, в низине, сколько ни рой – вода всё равно не уйдет, пока не выглянет солнце.
Надя то усердно работала, то рассеянно осматривалась вокруг. Над полем тянулось серое, холодно-сверкающее небо. На насыпи не было ни души.
На дорогу выбежал поросенок. Уткнув пятачок в мягкую грязь у обочины, заросшей одуванчиками и люцерной, он с упорством продвигался вперед. Оглянувшись, Надя увидела, что за ним тянулась полоса грязи, будто крот копал. Надя пошла рядом с перепачканным смешным животным.
Вот и шесть берез. Зайдя во двор дома, Надя неожиданно увидела на каменном крыльце стройную молодую женщину и удивилась. В желтом атласном платке, из-под которого выбивалась прядь черных волос, незнакомка смотрела на приколоченную к стене дома белую эмалевую табличку с надписью черным: «Т. А. Смирнова». Заметив Надю, женщина слегка улыбнулась глазами. У нее было смуглое лицо, глаза тоже темные. На ней было хорошее пальто.
После множества дождливых дней взаперти Надя наконец увидела человека – и, взволнованная, быстро взбежала по лестнице. Хотя эмалевая табличка с именем тетки висела под козырьком, на самом деле они занимали только две комнаты на втором этаже, а всего в доме жило семь семей. Внизу тянуло отхожим местом.
Надя, распахнув дверь, обитую черной клеенкой, просунула голову и крикнула: «Эй, Шурочка!» – но тут же невольно прикрыла рот рукой. У тетки была посетительница. Она сидела на табурете у портновского стола и разговаривала. Надя по-крестьянски скромно проскользнула в комнату.
– Ах! Я вчера приходила и вас не застала. Хозяйка вам ничего не говорила?
– Нет, – ответила тетка.
Гостья в сером платье с множеством белых складок пожала плечами. Бледнолицая Шура, плотно сжав губы, не мигая следила за каждым движением посетительницы.
– Я хотела бы попросить вас переделать мои вещи.
– Какие?
– Одно платье нужно укоротить, а у другого поправить лиф… Я покупала их еще в Германии, вещи хорошие, жалко выбрасывать…
Тетка ровно ответила:
– Хорошо.
– Как скоро? – Гостья, слегка подавшись вперед с табурета, продолжала: – И скажите, когда я
