С Москвы-реки дует ветер, провода колышутся. С них падают капли дождя. На дорожке вокруг храма Христа Спасителя стоят пустые скамейки, мокрые, под голыми ветвями деревьев. Проходят люди с зонтами.
На кухне гражданина Рыбакова стоят глиняные горшки с кактусами, а домработница Наденька в красном фартуке месит хлеб. Квартирант Михаил Георгиевич, всегда аккуратно одетый, с часами на кожаном ремешке, не может найти покупателя на свой дом в Ташкенте. Женщина, имеющая от него ребенка, подала на Михаила Георгиевича иск о неуплате алиментов в размере тысячи трехсот рублей, и суд наложил арест на дом. Покупателя на турецкий ковер в его комнате за четыреста рублей тоже не находится.
Две японки вскоре отправятся в Ленинград, где есть море.
Примечание
О новой России еще многое хочется и нужно написать. Даже впечатления от московской жизни здесь изложены лишь частично. О театрах и прочем я хотела бы рассказать в отдельном продолжении.
(С конца мая в Москве исчез белый хлеб. Погода была ненастной и холодной.)
Август 1928 года
Красные товарные вагоны
1
Ширь, а дальше – насыпь. Однако за ней не река, а луга, тянущиеся вдаль, и грязная проселочная дорога, испещренная глубокими колеями. Под небесным простором насыпь изгибалась дугой – видимо, должны были строить шоссе. Но началась революция, работу забросили. В одном месте насыпь расступалась: там, вероятно, предполагался мост. Ближе к деревне песок уже осыпался, и детишки, привыкшие к недостроенной насыпи, бегали туда-сюда по ее склонам. Временами ветер трепал белую шерсть гулявших на вышине коз.
Надя привыкла к насыпи с тех пор, как поселилась у тети. Сама она не поднималась туда ни разу, лишь смотрела порой издалека и думала, что вид уж очень красивый. Такой склад характера достался Наде от покойного отца.
В полях была и другая застывшая картина, которую Надя видела каждый день: ряд товарных вагонов на дальнем краю. Их было восемь. Огненно-красные, они сверкали под июльским солнцем. Целыми днями вагоны стояли. Надя при виде их как-то приободрялась и думала: «Интересно, когда же эти вагоны тронутся? Раньше, чем вспашут эту борозду, – или позже?»
Надя окучивала картошку в поле, которое на самом деле было пустырем: копни чуть глубже – и из-под земли полезут обломки ржавых чайников и полые жестянки, – но тетка-портниха выдрала квадратом траву и высадила там картошку.
Ухватившись за черенок мотыги, Надя работала, повязав на голове белый платок. Выкопанная земля холодила босые ступни, вокруг стоял жаркий дух травы и почвы. Ветер колыхал подол розового ситцевого платья Нади.
Иногда она оглядывалась, прижимаясь веснушчатой щекой к плечу, и бросала украдкой взгляд на небо над пустырем и красные вагоны под ним. Но вагоны всё не двигались, а белые облака плыли по небу, отбрасывая тени и на них, и на поля…
2
Пыльная деревенская дорога.
В конце дорога переходила в аллею. За старой липовой аллеей – вымощенные камнем дорожки. На них падали тени лип, а липы образовывали парк, похожий на зеленое море.
Этот парк был известен по всей России. В ясные воскресные дни у скамеек вокруг пруда кипела жизнь: слышался смех пролетариев, пестрели яркие краски. До самой ночи из-под деревьев разносились звуки гитары и гармоники. На каменном мосту фабричные девушки в красных платках танцевали с солдатами. По всему парку стояли тележки с мороженым, корзины с семечками и леденцами, а также маленькие, примерно в два фута со всех сторон, лотки. Из города приезжали группы экскурсантов с фабрик во главе с оркестром. От станции они шли версту по пыльной дороге, затем надевали поверх лакированных выходных ботинок соломенные чехлы, перевязывали их у щиколоток пеньковыми веревками и тихо, но энергично толкаясь, ступали по коврам дворца Екатерины II. Пока они разглядывали, как им сказали, подарок этой весьма деятельной императрице от китайского императора – огромную красную лакированную вазу с рельефным рисунком, над которой – не особенно уж и красивой – восемьдесят лет трудились три поколения мастеров, и про себя подсчитывали, сколько труда было вложено за эти долгие годы, другая экскурсионная группа – пушкинская – стояла под ярким солнцем снаружи у дворца, глядя на карниз здания.
– Граждане! Здесь жил директор дворянского Лицея, в котором учился наш великий поэт Пушкин, – Энгельгардт!
Десятка полтора мужчин и женщин подняли головы и уставились на фасад весьма заурядного голубого каменного строения; в нижнем окне, выходящем на тротуар, висела табличка: «Пансион Леоновой». Над белыми занавесками торчали красные цветы герани.
На террасе дома, скрытой от глаз экскурсантов, сидели на складных холщовых креслах пятеро, мужчины и женщины. На коленях у старого профессора лежали «Известия», приходившие из Москвы с однодневным опозданием. Его водянистое лицо со сморщенным, словно у старухи, носом было обращено к кронам ясеней. Стоял июль, на них созрели гроздья плодов, чем-то похожих на модели крашенных в зеленый деревянных самолетиков. Прошло одиннадцать лет после революции. В Академии наук СССР объявили имена кандидатов в ее члены. Их опубликовали на шестой полосе «Известий». В разделе «технические науки» числился кандидат от Госплана – Глеб Максимилианович Кржижановский; по истории – Покровский; по философии – Бухарин. Старый профессор не радовался тому, что этой осенью изберут больше сорока новых членов. Единственным коммунистом здесь был истопник. Погладив бледной ладонью лицо с редкой щетиной, профессор сказал:
– Хм… пыльно сегодня. Погода неприятная.
– Так и есть, – ответила сидевшая рядом полная женщина, кутавшаяся в серую шаль. – В этом году погода просто никуда не годится. Даже сам климат стал каким-то другим, не то что прежде. Такое холодное лето! Да разве это видано? Всего десять градусов!
У женщины было больное сердце, и она весь день просиживала на террасе.
«Пушкинская» экскурсионная группа медленно пересекла улицу и полукругом выстроилась у барочных окон Екатерининского дворца. Бредущая по дороге одинокая собака тоже остановилась и стала разглядывать экскурсантов. Прохожих не было, и издали казалось, что группа внимательно слушает рассказ именно об этой собаке.
Женщина, глядя на них, перегнувшись через перила террасы, со смехом воскликнула:
– Владимир Иванович, взгляните-ка сюда! – К ней подошел электрик – краснолицый, с редкими волосами на лысине, с толстыми короткими бровями. – Это ведь тот самый экскурсовод, да? Который рассказывал про нашего великого поэта Пушкина?
– Где? – Электрик носил очки, его выбритая до синевы щека почти касалась густо напудренного лица женщины. – Где именно?
– Там, перед красивой девушкой в желтом платке.
– Не, у вчерашнего был коричневый галстук.
– Как жаль! – Женщина запрокинула голову, чуть не коснувшись ей плеча электрика, потом громко расхохоталась. – Да
