религию опиумом. Особенно ясно это чувствуешь, глядя на жителей Москвы. В московских закоулках встречаются старые часовенки, их красота так иррациональна, что пленяет даже иностранца. Вот – север, вот – юг, а внутри, в сумрачных, пропахших воском закоулках, среди мерцающих огоньков лампад – та же первобытная, темная красота, что и в розовом цветке, заткнутом в волосы обнаженной чернокожей таитянки.
В ночь Пасхи все театры и кино закрыты, а оперные певцы Большого театра поют литургию в храме Христа Спасителя. За неделю до этого в «Рабочей газете» вышла заметка: «Куда пойдет рабочий: в церковь или театр?» Подобная постановка вопроса заинтересовала и нас, ведь рабочий каждый день слышит о том, что религия – это зло. Но как бы ни проявил себя старинный народный праздник в 1928 году, вне зависимости от формы и содержания он всё же должен стать заметной частью в жизни СССР.
На Арбатской площади останавливается трамвай. В вагон входит нищий. Ниже пояса у него ничего нет: туловище заканчивается доской на четырех колесиках. На руках – роликовые коньки.
– Помоги несчастному! Помоги! – кричит он.
Он молод. В его глазах – вечное, неугасимое возмущение.
Подходит разносчик газет.
– «Крокодил»! Самый веселый журнал, «Крокодил»! Пять копеек! «Крокодил»!
Вышел «пасхальный» номер «Крокодила» – прекрасный образец советской сатиры. На обложке – такая картинка: рабочий в зеленой рубахе, а рядом женщина с белым полотенцем на голове, идет с ведром воды. Рабочий спрашивает у женщины:
– Идешь ты сегодня в клуб на антирелигиозный доклад?
– Надоела мне эта религия! Лучше в церковь пойду – там сегодня фейерверк![4]
В канун Пасхи почти во всех продовольственных лавках полки с хлебом и вином опустели. У японки хлеба не было – она подобного не предвидела.
Несмотря на передовицу в «Рабочей газете», в ночь на 14 число стены храма Христа Спасителя озарили сотни свечей, певцы оперы исполнили священные песнопения. Огромная толпа теснилась на каменных ступенях, а торговцы орехами на тележках отлично нажились на спуске в два часа ночи.
В клубе имени Рыкова, как и во многих клубах Москвы, в ту ночь играли оркестры. Комсомольцы и комсомолки танцевали чарльстон. Сцену в зале клуба имени Рыкова украсили «кострами инквизиции» – Библию, кресты, монашеские клобуки подсветили красными электрическими лампочками. Висят стенгазеты с антирелигиозными карикатурами, а афиша обещает танцы до пяти утра. Переполненные трамваи мчались по темным улицам, на которых закрылись даже табачные лавки.
На мраморной мостовой храма Христа Спасителя в толпе началась перебранка. Девушка в платке, пытаясь рассмотреть происходящее у алтаря издали, ухватилась за древко хоругви и, встав на ее подножие, вытянулась. Снизу ее лицо освещала свеча, которую держала на ладони старуха. Она потянула девушку за рукав пальто.
– Что? – обернулась та.
– Спускайся! Ишь, взобралась.
– Почему?
Старуха бросила на нее косой взгляд и дернула худыми плечами.
– А что сломается? Нечего тут ноги ставить.
– Я ведь не на алтарь лезу.
– Всё одно.
Мужчина, стоявший рядом со свечой, заслоняя огонек ладонью, махнул рукой в сторону девушки:
– Постой!
Но девушка в платке не двинулась, глядя сверху на толпу с грозным выражением лица. И, глотая слова, низкой скороговоркой стала ругаться. Другая женщина, державшаяся за ту же хоругвь, осторожно собралась было спуститься, но та, что в платке, схватила ее за руку. Очевидно, ее внутренний мир уже почти вышел из-под влияния церкви благодаря «просвещению» в клубах. Для нее, в отличие от старухи и мужчины со свечками в руках, хоругвь не овеяна священным туманом. Расшитое золотом и сверкающее полотнище – всего лишь флаг. А если подножие флага имеет как раз полтора фута высоты и на него удобно встать, то почему бы и нет? Тем более что эта опора легко выдержала бы и одну, и двух женщин.
Возвратившись к исходной точке ее рассуждения, я тем не менее ощутила в ней что-то «японское», лишенное греко-христианского начала. Почему она, полная боевого задора, как и всякая гражданка СССР, столь пылко желает именно стоять на этом подножии? Почему не может удовлетвориться видом мерцающих больших свечей у далекого алтаря и вершинами митр, которые скользят над головами толпы? Вместе со звоном колоколов в ней, видимо, воскресла память о крашеных пасхальных яйцах, съеденных ею до Революции. Очень тонкая материя, трудно поддающаяся объяснению. Вот что гнало ее вперед. Пока она не заберется на подставку для хоругви и не увидит, как священник кланяется, осеняя крестом, ее душа, лишь на треть освободившаяся от прежней оболочки в атмосфере новой культуры СССР, не найдет покоя.
«Вся власть Советам!» Красные плакаты развевались над городом на октябрьском ветру. С тех пор лозунги СССР неоднократно менялись, и теперь красная ткань появляется даже в финале спектакля бывшего кабаре «Летучая мышь», ныне Первого театра сатиры. Белые буквы гласят: «Вперед к индустриализации!» В Первомай не ходили трамваи. В опустевшем городе, где почти не видно автомобилей и конок, через Москву-реку разливались потоки флагов, музыки, красной массы из восьмисот тысяч человек, доносилось пение. На земле – пыль, в небе – самолеты, а сквозь толпу пробирается грузовик. На нем сидят две женщины и разбрасывают листовки. Они долетают даже до лип под стенами Кремля. Чернила сверкают на весеннем солнце: «Индустриализация! Индустриализация! Товарищи! Индустриализация! Ура!»
Плакаты вместо занавеса, как и актеры, внезапно выпрыгивающие из зала, уже банальный драматургический прием. Как русским нравятся большие порции черного хлеба – так и здесь всего много: и плакаты, и внезапные появления актеров на сцене Москвы, – причем почти до абсурдного много. Однако здесь лозунги, напротив, – авангард общественного духа, гораздо более значимый, чем в Токио, где есть только единственный лозунг: «День безопасности». Лозунги отражают не только суть текущей политики. Вот американский журналист отправился в Берлин через Транссибирскую железную дорогу. В вагоне-люкс ему скучно; он достает серебряные монеты и считает мелочь. Не остался ли в накладе, когда менял доллары на рубли в Харбине? Если присмотреться, на каждой русской монете, от серебряного полтинника до медной копейки, отчеканены серп и молот, а также надписи. СССР – понятно. Английский эквивалент – USSR. Вторая надпись начинается словом «Пролетарии». Если бы у журналиста был карманный русско-английский словарь, он бы понял, что каждая русская монета в его кошельке вышла из «литейного» штампа с фразой Маркса «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». На сотнях тарелок в столовой Транссибирской железной дороги тоже изображены серп и молот и этот лозунг. Если провести несколько часов в гостинице, ожидая поезд в Москве, то на каждой чернильнице увидишь надпись «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Сколько государственных гостиниц в СССР, а сколько в каждой номеров? Даже если
