приисках произошла стачка. Ее руководители были арестованы. Когда же с требованием освободить их собрались толпы рабочих, в них без предупреждения открыли огонь. Было убито двести семьдесят человек. В Думе во время обсуждения министр внутренних дел Макаров заявил:
– Так было. Так будет.
Эти слова предельно ясные и вместе с тем жестокие. И всё же следует отметить: именно в такой непостижимой жестокости парадоксальным образом проявляется скрытая в русском народе необыкновенная способность к внезапным скачкам. Глубина и величие русского народа – как и густые бороды русских – заключают в себе – если только это вообще возможно в человеческом сердце – такие широкие просторы, что в них могут развиться и крайняя святость, и крайняя чудовищность. Подумаешь – абсолютизм! Но раз он существовал, значит, всё же русский народ мог его терпеть. Благодаря русскому терпению и «запасу» душевных сил народ позволял самодержцам делать что угодно. Пока оставался хлеб и в душе еще теплилось терпение, народу было всё равно, кто там и с кем нежится в янтарных покоях. «Меня это не касается», – говорил народ и продолжал жить, упрямо и стойко.
Но вот наступил, наконец, миг, когда душа застонала: «Так больше нельзя!» – и тогда русский народ сбросил ярмо со спины, да так, что весь мир пришел в ужас, волосы встали дыбом, и все разом возопили. Русский человек страшен именно в тот миг, когда душа его стонет: «Не могу больше!» – и восстает из этого недопустимого состояния. Он совершает скачок, скачок на пределе возможного: либо к Богу, либо к дьяволу. Народ простодушен и, кажется, не осознает, что в нем уживаются и гений, и этот ужас. Думаю, что все великие и страшные мгновения русской истории психологически тесно связаны именно с этой природой народа, со скачками температуры его тел под овечьими тулупами.
Если можно судить о характере народа по бане, то русскую надо отметить особо. Она отличается от японской, где воду кипятят в кадке; и от «научного метода», при котором температуру воды проверяют термометром. Баня – это отдельное помещение. В углу сложены камни до уровня груди, раскаленные добела. На них плещут воду. Пшшшш! – и в одно мгновение всё помещение наполняется паром. И в этом пару из славян выходит весь пот и жир, но тут есть своя хитрость: плескать воду на камни нужно непременно пригнувшись, снизу. Если же лить стоя, пар сразу зашибет голого человека, что может привести к смерти. Вот это тепло, впитанное камнями или кирпичами печи, и живет в русском человеке.
Когда же эта теплота проходит сквозь голосовые связки, мы понимаем, что такое русское красноречие. И в ораторском искусстве они выступают за жизнь. Если хочешь, чтобы они тебя слушали, – начни речь, упомянув сапоги, которые они носят. А поэтическая изысканная речь не имеет над ними никакой силы.
Работают они медленно. Драться не спешат. Зато речь быстрая. Это народ, которому свойственно говорить. Ему совершенно чуждо японское ощущение «промолчу-ка, раз так много людей смотрят на меня». Напротив, они говорят именно потому, что хотят быть услышанными. Говорят они горячо и умело. Русский народ особенно восприимчив и чуток к слову, и потому он замечательный слушатель. Когда в толпе выделяется один голос, на него откликаются либо насмешкой, либо одобрением. Всегда есть место критике. Это одна из приятных черт московской городской жизни. Интересно, что народ, большая часть которого до революции была неграмотной, выработал в себе такую способность разбирать и отсеивать слово, развил в себе дар слушателя. Если бы у русских масс не было этой давней и особой способности, события революции 1917 года были бы иными. Когда он обретает музыкальное звучание и вырывается могучим голосом – мы видим рождение русского красноречия, русского Шаляпина. Иной сочтет это беспечностью, но смысл ее совершенно иной. Японская беспечность – это легкое отношение ко всему, поверхностное, быстрая забывчивость и равнодушие. Русскому Ивану это не дано. Вот он должен поехать из Москвы в деревню. Пришел на вокзал. Очередь к кассе закрутилась двойным кольцом вокруг зала ожидания. На поезд в назначенное время он, конечно, опоздал. И на следующий тоже вряд ли попадет. Ночь близится. Но он думает: «Утром поеду». И сидит на своем холщовом мешке, и ждет. Вот она – беспечность русского Ивана. А японская «беспечность» – совсем иное: «Ну и дела! Вот как вышло! Да ну это всё! Лучше уж…» – и дальше кому что: пойти ли в мацзян поиграть или выпить стаканчик.
Инженер Рыбаков построил кооперативный дом на углу Кропоткинской площади. На грубом деревянном заборе прибиты эмалированные таблички: круглая с номером дома и квадратная с индексом – «Москва 34». На столбике узкой калитки висит объявление: «Уборной во дворе нет». И тем не менее вечерами и ночью прохожие всё равно просачиваются во двор. Инженер Рыбаков жил в кооперативной квартире номер девять вместе с женой – ее три месяца назад сократили из государственной типографии, – ребенком, сестрой, домработницей и парой съемщиков. В квартире две большие и две маленькие комнаты, кухня и ванная. Через сорок лет она должна будет перейти в собственность гражданина Рыбакова. До недавнего времени у них снимали комнаты мужчина-перс и одесситка; жена перса осталась на родине. После отъезда квартирантов хозяйка вымела остатки страсти и клопов из восемнадцати квадратных метров и заглянула в объявления газеты «Вечерняя Москва».
Там давала объявление японка из гостиницы «Пассаж». Ее привлекли балкон квартиры Рыбакова и лицо домработницы Наденьки. Рыбаков, в полосатой рубашке с отложным воротником, набрал на машинке два экземпляра договора.
Балкон гражданина Рыбакова выходит на площадь и автобусную остановку. Посреди площади стоят часы с электрической лампой. Их круглый циферблат светится даже глубокой ночью, когда уличные фонари уже погасли и на улице темно. Из окна японка могла через театральный бинокль различить буквы и цифры на циферблате хоть в половине третьего ночи.
Наступил апрель. Из окна видно красное знамя, реющее над Кремлем. Голубое небо. По нему плывут белые легкие облака. В узкой комнате японки на зеркале платяного шкафа дрожат золотые отблески – отражение золотого купола храма Христа Спасителя.
Полет над Москвой на аэроплане. Низко, еще ниже. Взглянем на город. Днем он предстанет как старинная религиозная мозаика, усыпанная несметным числом храмов, среди которой горит единственная иллюминированная надпись: «Известия», которая выключена днем.
Пилоту придется остерегаться не плоских бетонных крыш «офис-билдингов» или труб, а высоченных церковных колоколен и ослепительных крестов на куполах.
Даже самый мирный и здравый зритель, глянув через бинокль, заключит лишь:
– Ну и ну!
И тогда понимаешь, почему Ильич называл
