кортеж. Казалось, во всем городе были только эти утреннее солнце и похороны; мальчик в пальто, сидевший на повозке, удалялся, превращаясь в черную точку. Надя оторвалась от окна, села поудобнее и принялась разглядывать билеты, скрученные в ленту, свисавшую с груди кондукторши. Красные, желтые, голубые и белые… Много трамваев в Москве.
7
Напротив Кремля на углу стоит квадратное здание «Мосстроя».
Павел Павлович уже пять лет ходил туда пешком и поднимался на третий этаж. Перед выходом он пил из блюдца обжигающе горячий чай, съедал хлеб с маслом и, покуривая, надевал голубую фуражку инженера, протерев ее пару раз обшлагом пальто.
Надя вставала за полтора часа. У тети в деревне Софии она ночевала на сундуке, а здесь – на доске, которая откидывалась от стены кухни. Надя укладывалась на ней, укутавшись покрывалом, и так спала.
Пока Павел Павлович пил чай и смотрел в окно на верхушки лип в аллее, Надя, поставив на никелированный поднос стакан, чайник и розовый фарфоровый чайник для заварки, стучала в дверь соседней комнаты.
– Можно войти?
Иногда отвечали почти сразу:
– Войдите.
Когда же ответа долго не было, Надя начинала барабанить в дверь, как и полагалось. Открывался замок.
– Ох, как спать хочется… Который час? Сейчас?
Надя почтительно кланялась, ставя поднос на стол, и отвечала:
– Десять минут девятого.
Лиза Семёновна стояла босая на маленьком старом коврике перед кроватью. Зевая, она руками взлохматила мягкое золотистое каре и снова зевала, прислонясь к плечу Нади.
– Надя, да ты прямо мучительница! Хоть бы раз дала выспаться!
У Нади были густые черные волосы, тяжелым узлом убранные на затылке. Ей нравилась светловолосая Лиза Семёновна, вся мягкая, даже подошвы у нее казались нежными. Лиза Семёновна работала в банке: она появилась через две недели после Нади, по объявлению Анны Львовны о сдаче комнаты.
Лиза Семёновна напевала:
Я на бочке сижу,
Ножки свесила,
Коммунисткою быть
Больно весело!
Напевая модную частушку, она бросала на Надю долгий взгляд и, накинув на плечо льняное полотенце, шла к умывальнику. Надя выходила следом и возвращалась на кухню по соседству.
На окошке сижу,
Корзинку свесила,
Домработницей быть
Очень весело!
Усмехаясь над словом «весело», Надя мысленно сочиняла всё новые переделанные куплеты и, напевая в такт, если это случалось во вторник утром, яростно терла в тазу белье Анны Львовны.
Вот Павел Павлович уходит. Лиза Семёновна кладет в красную сумку удостоверение личности и хлеб за восемь копеек – и тоже уходит. Анна Львовна, оставшись одна, пьет в столовой чай в розовом ночном чепце. Надя убирает спальню, затем комнату Лизы Семёновны. Единственный стол, за которым Лиза Семёновна и пудрилась, и писала письма, Надя приводила в порядок по-своему. В Софии Надя никогда не видела такого набора: здесь были и пудреница, и коробочка духов, и газеты, и старые письма, и даже вязаная черная кукла-негритенок. Надя, не зная, как иначе, раскладывала всё подряд по размеру на краю стола. Основание «конструкции» составляли газеты, затем – Die Woche, «Огонек», толстый роман на английском «Элмер Гантри», дневник, словарь, письмо из Киева от 8 мая, еще одна маленькая потрепанная записная книжка. Сверху Надя неизменно ставила круглую желтую пудреницу, а к ней прислоняла, подержав в руках и поцеловав, черную куклу-негритенка – и уборка была закончена. Когда Лиза Семёновна возвращалась – вечером или глубокой ночью, – она, получавшая в Промышленном банке сто восемь рублей жалованья, бралась за обязательные занятия английским, доставала «Элмера Гантри» для чтения вслух, и вскоре стол опять оказывался заваленным.
Когда Надя убрала под кровать кавказские туфли и заперла комнату Лизы Семёновны, Анна Львовна уже стояла в коридоре в черной соломенной шляпе.
– Ну, бери корзинку.
– Сейчас.
– Бутылку для молока положила?
– Да.
Когда они заперли дверь и стали спускаться по лестнице, Анна Львовна вдруг воскликнула:
– Вот опять забыла! – И остановилась. – Надя, забыла же?
– Что?
– Бутылку для кефира?
Хорошо, если Надя спокойно достанет из корзинки пустую бутылку из-под кефира, размером с пивную, и покажет ее Анне Львовне. В противном случае приходилось снова подниматься по лестнице, открывать замок, идти на кухню за бутылкой, запирать дверь, дергать ее для верности и возвращаться туда, где ждала Анна Львовна. Хуже всего, когда Анне Львовне казалось, что дверь не заперта как следует:
– Будь умницей, сходи-ка проверь еще раз. Москва – это тебе не деревня: оставишь дверь на три минутки открытой, так и печку из стены вынесут.
И Надя возвращалась, а это значило дважды сходить на третий этаж и обратно.
На городском рынке лавок, людей и запахов было в разы больше, чем на деревенском. На булыжной мостовой московского рынка валялись листья цветной капусты, окурки, солома и клочки газет. От рыбных рядов по камням текла грязная вонючая вода. Старая мостовая даже в жаркий день казалась сухой только сверху, а между камнями всегда оставалась черная липкая грязь. Иногда Надя спотыкалась, когда каблук застревал между булыжниками, но всё равно потом весело шла следом за Анной Львовной, заглядывая в лавки.
Мужчина с большой доской на голове, где были уложены виноград и яблоки, гремя сапогами, проталкивался сквозь толпу. Женщина задела его плечом.
– Эй, эй! Дура!
Женщина поспешно отскочила, и прямо перед ее лицом какой-то бородатый здоровяк, держа на ладонях курицу, заговорил с жаром, брызгая слюной.
– Мамочка, ну сколько дашь? Гляди – настоящий цыпленок, только сегодня утром зарезан!
Женщина в шляпе с красным пером не остановилась и продолжала идти.
– Я же сказала уже: восемьдесят пять копеек!
– Да добавь ты всего гривенник! Для тебя это ведь ерунда.
– Тебе ерунда, ты и уступай!
– Купи мою, хозяйка, ну!
Тут же из-за толпы вынырнула еще одна баба, в ситцевом платке, сжимая в руке перья ободранной курицы, и преградила дорогу женщине.
– Ну, дамочка, настоящая хозяюшка такое не упустит! Всего девяносто пять копеек, бери!
Оказавшись между двумя торговцами, женщина рассердилась.
– Хватит! – закричала она и пошла еще быстрее. – Не куплю! Сказала же – не надо!
А впереди уже собралась другая толпа – там продавали разделанного лосося.
– Надя!
Надя стояла у мясной лавки, приоткрыв рот и с любопытством наблюдая за происходящим; она вздрогнула и оглянулась.
– Вот, держи.
Анна Львовна взяла завернутый в газету кусок телячьего мяса на кости и положила в Надину корзину.
– Нельзя, утащат же!
Две женщины сидели рядом, выставив у ног ящики с яйцами. Когда Надя подошла, пожилая торговка вдруг поспешно подняла свой ящик и зашептала:
– Идет, идет!
Вторая тоже
