как начать нашу «работу». Затем мы расходились в разные стороны, все время перекликаясь между собой. Кто-нибудь из нас, наконец, обнаруживал поляну, на которой в траве краснели рыжики. Корзины быстро наполнялись, и начинался трудный спуск с ценным грузом. Грунт на тропинке был ненадежный, камни скользили под ногами, и иногда приходилось сразу садиться, чтобы не покатиться вниз. А если выпустишь из рук корзину, то все содержимое ее начинает лететь вниз с ускоряющейся быстротой.
Я ходил за грибами через день, продавая их в тот же день, когда я оставался у себя под горой. Так продолжалось в течение трех грибных сезонов. Со мной обычно ходили или жена, или дочь. Мать поднималась наверх только в очень хорошую погоду. Помню, что в последний раз я поднялся в горы один. Стояла хмурая холодная осенняя погода, и, когда я уже миновал перевал, то вдруг пошел густой снег. Я все же успел заполнить мои корзины, пока головки грибов были видны из-под снега.
В течение приблизительно двух с половиной месяцев грибного сезона нам удавалось собирать денег больше, чем на полгода. Несмотря на грибную страду, мы еще успевали ходить за яблоками. Больше того, у меня находилось время писать роман.
Хождение за грибами не было только коммерческим занятием. Оно успокаивало наши души, сметенные отзвуками войны, а может быть, главное, разрушенными надеждами на скорое падение советской власти. Наверху предгорий в тиши высоких деревьев, на цветущих полянах, освещенных ярким солнцем (когда не было дождя, а мы поднимались наверх даже под дождем), мы вдыхали полной грудью таинственную красоту Божьего мира. Мне было всегда приятно смотреть на мать и Тамару, когда они садились, прислонившись к старому пню, и с удовольствием поедали бутерброды. Тут же раздавался молодой смех Наташи и Ольги, мелькавших как бабочки среди деревьев.
Знакомство с крестьянами «за горой» обеспечивало нам не только продовольствие, но и сухие дрова для кухни и на зиму, которые нам по дружбе спускали сверху на быках приятели французские крестьяне. Мы научились доставать у городских торговцев все необходимые продукты. Из газет русских, французских, немецких и швейцарских, которые мы внимательно читали, мы хорошо знали, что где-то там далеко бушует свирепая война, людей убивают тысячами, они умирают от голода и болезней. А наша жизнь в это страшное время принимала все более спокойный и даже размеренный характер. По праздникам мы спускались вниз в Гренобль (мы жили недалеко от последней остановки городского трамвая) в русскую церковь. К нам приходили гости для мирных бесед. Через Испанию мы получали сведения о наших лондонцах.
Долгое время нас никто не тревожил. Всем было известно, что немцы были верховными правителями Франции, но Гренобль с прилегающими районами находился во власти итальянцев, и их режим был гораздо менее суров, чем немецкий. Однажды в марте (кажется, в 1943 году) моя мать и дочь, как британские подданные, получили вызов явиться в казармы в центре Гренобля. Оказалось, там собрали всех еще не интернированных британских подданных, т. е. женщин всех возрастов и пожилых мужчин. Все вызванные были размещены по отдельным комнатам и им подавали совершенно приличную пищу. Охрану несли французские полицейские, не скрывавшие своей симпатии к англичанам. Мою мать и дочь поместили вместе в отдельную комнату, и молодые полицейские им говорили, что они готовы сделать для них что угодно, только не имеют права их освободить. Днем родственникам и знакомым разрешалось навещать заключенных на казарменном дворе, и под приятными лучами весеннего солнца там всегда толпился народ. Казарменный двор превратился в настоящий клуб. Только у ворот стояли полицейские часовые.
Дня через три нам с женой было сообщено, чтобы мы принесли нашим заключенным вещи, так как их на следующее утро увозят неизвестно куда. Мы, конечно, помчались в казармы. Моя мать, как всегда, была очень спокойна, а Наташа только смеялась. Их отъезд был назначен на следующий день, кажется, на семь часов утра. Моя мать просила не приходить их провожать. Насколько я помню, когда вечером мы пришли прощаться с заключенными, на двор вводили автобусы.
На следующее утро в 10 часов утра мы явились в казармы. У ворот стояли не французские полицейские, а итальянские солдаты, около которых расхаживал красивый, декоративно одетый офицер. Мы предупредительно были пропущены во двор, где мы увидели всех заключенных, включая и наших, улыбающихся нам. Тут же стояли автобусы. Я с Тамарой вопросительно посмотрел на них.
– Какая бестолочь и чепуха, – с презрением сказала моя мать.
– Но, бабушка, как это все было интересно, – возразила Наташа.
Оказывается, поздно вечером в казармы явился от местного итальянского командования офицер, которого мы видели у ворот, для выяснения, на каком основании британские подданные находятся в казармах. Узнав, что их предполагают увезти для интернирования, где-то в другой части Франции, он заявил, что никакого интернирования он не допустит. По его сведениям, итальянские подданные не интернированы в Англии, не должны быть интернированы и британские подданные на территории, занятой итальянскими войсками. Он сразу сменил французских полицейских итальянскими солдатами. В течение дня все заключенные были отпущены.
Прошло еще несколько месяцев спокойной жизни под итальянской оккупацией, как вдруг (для нас это было совершенно неожиданно) итальянцев сменили немцы. Где-то далеко в городе была слышна стрельба. При немцах напряжение в городе стало расти, отчасти из-за более суровых немецких полицейских мер, а отчасти из-за усиления партизанского движения вокруг Гренобля. Но на нас это напряжение в городе почти не отражалось, мы только стали реже спускаться туда на трамвае.
С немецкими оккупантами мне пришлось соприкоснуться три или четыре раза. В первый раз к нам постучался немецкий солдат и попросил молока для своего больного офицера. Я дал ему пол-литра молока. Во второй раз, когда я спускался с гор и шел уже по большой дороге, мне повстречался совсем молоденький немецкий солдат и спросил меня, как пройти в город. Я предложил ему следовать за мной. Он шел за мной, все время боязливо оглядываясь по сторонам и спрашивал меня, нет ли поблизости французских партизан. Третий раз был гораздо более драматичнее… и забавнее.
К нам явилась наша милая хозяйка, французская баронесса, и с волнением сообщила нам, что по секретной почте получено сообщение об аресте в Париже их сына, французского офицера, при этом добавлялось, что в наш барский дом должны явиться агенты гестапо для производства обыска. Она просила меня или Тамару быть переводчиками при их появлении. Моя жена куда-то ушла, когда в тот же день у наших ворот позвонили два штатских. Я с
