хозяйкой дома впустил их внутрь сада. Они предъявили ордер на производство обыска в доме. Я перевел хозяйке их распоряжение. На их вопрос, кто я такой, я сказал, что жилец и по просьбе баронессы помогаю ей объясниться с ними. При этом я предъявил свой документ. Гестаписты внимательно рассмотрели его и спросили меня:
– Ваша фамилия Борман?
Последовал мой утвердительный ответ.
– Вы знаете, у нас тоже есть Борман[514], не в родстве ли вы с ним? – спросил немец.
Я ответил, одним словом, по-немецки: «Vielleicht». – «Может быть».
Они возвратили мне мой документ и, быстро пройдя через комнаты, поспешили уйти.
А вдруг я действительно был родственником Мартина Бормана?
– Лучше с ним не связываться, – вероятно, рассуждали маленькие немецкие полицейские.
Когда после их ухода хозяйка дома и ее почтенный муж узнали, в чем дело, то они искренне смеялись.
Следующий раз мы разговаривали с «немцем» в трамвае. Выше нас тоже недалеко от последней остановки трамвая находилась вилла, в которой жил немецкий генерал, командующий гренобльским районом. Ежедневно с последним трамваем около 9 часов вечера туда поднимались десять человек сменного немецкого караула. Французские пассажиры трамвая угрюмо и молчаливо сторонились этих солдат. Если немцы уступали место женщинам, то эти места никто не занимал.
Моя мать оказалась недалеко от одного из немцев.
– Какой типичный прусский затылок, – бросила она быстро нам по-русски и стала разговаривать о чем-то постороннем.
Вдруг этот «типичный прусский затылок», улыбаясь, сказал нам на каком-то славянском языке, что ему так приятно слышать русскую речь, сам же он сербский офицер, насильно взятый в немецкую армию.
А он ехал охранять ночью немецкого командующего.
Тут только я до конца понял степень напряжения германской армии.
У нас установился контакт еще с людьми в немецкой форме… но это были русские люди.
Однажды Наташа с Ольгой прибежали из города и взволнованно рассказывали нам, что встретили там внизу русских в немецкой форме. Они работали в немецкой военной полевой пекарне. Наши студентки попросили разрешения привести этих людей к нам.
Несколько дней спустя после пяти вечера, когда немецкие нестроевые команды кончали работу, к нам пришло человек пять настоящих русаков в немецкой форме. Все это были рабочие полевой немецкой хлебопекарни в Ростове-на-Дону. Однажды им заявили безо всякого предварительного предупреждения, что пекарня снимается и уезжает, а они с ней. Ехали они с имуществом хлебопекарни в течение 22 дней, пока не доехали до Гренобля, где и развернулись.
Мы пояснили нашим соседям французам, что это русские люди, насильно взятые немцами в военные части. Нашего пояснения было довольно, чтобы соседи французы не только стали благодушно относиться к нашим посетителям, но даже помогали им, когда после освобождения пришлось срочно искать для них штатскую одежду.
Освобождение пришло для нас совершенно неожиданно. Накануне входа американцев в Гренобль в ворота сада наших хозяев постучался немецкий солдат и заявил, что ему нужно помещение для своей артиллерийской части. Мой хозяин, при нашей помощи, сказал немцу, что в доме нет свободного помещения (что было неверно). Меня поразило отсутствие настойчивости у немецкого квартирьера. В конце концов, мой хозяин предложил немецкой части расположиться в беседке в конце сада. Немец согласился и сказал, что сейчас пришлет несколько кип сена для кормления лошадей и спанья людей. Кипы сена появились у наших ворот, но больше никаких немцев мы уже не видели. А французские фермеры не прочь были захватить это сено, но, уже после исчезновения немцев, еще долго не решались это сделать, так как не понимали, кто им может распоряжаться.
Мы чувствовали приближение каких-то больших перемен, предполагали, что попадем между двумя воюющими армиями, беспокоились, думали, куда бы укрыться. Но все обошлось гораздо спокойнее или попросту совсем спокойно. Где-то километрах в десяти от нас кем-то была сброшена с самолета бомба. Других военных действий мы не видели.
В город без боев вошли части американской армии, а уже за ними следовали французские партизаны. Этому мы все были свидетелями.
Началась другая жизнь, кончилась жизнь под иностранной оккупацией, которая для нас всех прошла совершенно спокойно. Моя дочь Наташа регулярно спускалась вниз в город в университет. Я и мать в свободное время от добывания продовольствия, торговли и собирания грибов сидели за письменными столами. Мать работала над своими воспоминаниями, которые появились в печати только через восемь лет. Я писал второй и третий тома романа, отрывки из которого начали появляться в печати через несколько лет, но который до сих пор целиком еще не увидел света.
На моей жене Тамаре держалось все наше сложное хозяйство, начиная от добывания на черном рынке кило хлеба и до хождения со мной в горы за грибами или за яблоками. Ее внимательная забота обо всех нас всегда создавала в доме особый уют. Все эти трудные годы немецкой оккупации наша радость была в том, что мы жили вместе и время от времени получали хорошие сведения о нашей лондонской части семьи.
Я думаю, что в бурные и суровые времена Второй мировой войны немногие семьи прожили так спокойно, как мы сперва в прелестном По, а потом в предместье Гренобля, где мы почти совсем не ощущали страшной военной атмосферы, охватившей всю Европу.
Американские войска, двигавшиеся с юга Франции, недолго задержались в Гренобле, оставив в городе лишь небольшой гарнизон. Вся власть попала в руки красных французских партизан. Для русских эмигрантов это было жутко и неуютно, а порой даже просто страшно. В городе около Гренобля был убит русский молодой человек, никакого отношения к политическим событиям не имевший. Он готовился к поступлению в богословский институт.
Нашей первой задачей было спасение русских людей, на которых насильно была надета немецкая форма. Ходили слухи, что партизаны их просто убивали или же передавали каким-то советским карательным отрядам, хотя точно никто ничего не знал об этих отрядах. Я лично думаю, что их во Франции могло и не быть.
Штатскую одежду для русаков, облеченных в немецкую форму, мы кое-как находили, хотя это не всегда было легко. Труднее было с документами. Но советская власть научила русских людей изобретательности, и многие из них сами вывертывались, не обращаясь к нам за помощью.
В числе наших посетителей был высокий казак в ладно пригнанной немецкой форме. Дня через два после освобождения Гренобля он исчез. Мы горевали по «большом казаке» – был у нас и «маленький казак».
И вдруг я открываю местную газету и на первой странице вижу фотографию, в центре которой находится пропавший «большой казак». На фотографии показано чествование в
