мои франки, так же как за год или полтора до этого Мартин Борман спас моих хозяев от тщательного обыска гестапистов в их доме.
После освобождения Гренобля от немцев первая уехала в Париж наша Наташа. Она рвалась туда. Уезжала она в холодные предрождественские дни. Нам было грустно с ней расставаться, но мы понимали, что ей надо было выбираться из захолустья на широкую дорогу.
Мы втроем, моя мать, жена и я, решили остаться до весны на месте, тем более что наша квартира в Медон была разгромлена немцами и затем передана домоуправлением другим жильцам.
В начале 1945 года я поступил в гренобльский штаб американцев ночным переводчиком и телефонистом.
Много разных анекдотических происшествий происходило во время моей ночной службы у американцев. Но, может быть, самое забавное было следующее.
Американский полковник разрешил своим военнослужащим раз в неделю устраивать в холле отеля, где находился штаб, танцульки, приглашая на них знакомых девиц. Боюсь, что все эти девицы были одного типа.
Такая танцулька должна была кончаться в полночь, как раз в момент моего вступления в исполнение своих обязанностей.
Как-то я пришел приблизительно за полчаса до своего срока и увидел в вестибюле отеля человек пятнадцать вооруженных французских красных партизан (мне кажется, что в Гренобле в то время находились только красные партизаны). Из зала, где были танцы, раздавалась музыка, а при входе в этот зал стояли три американских сержанта, конечно, все безоружные, и один из них, хорошо говоривший по-французски, о чем-то спорил с партизанами.
Стоя позади партизан, я прислушался к разговору и понял, что они требовали немедленного прекращения танцев на том основании, что их французское начальство не разрешает им устраивать подобных развлечений.
Заметив меня позади партизан, маленький американский сержант бросил мне скороговоркой:
– Вызовите немедленно военную полицию с офицером.
Полицейская часть – ЭМ-ПИс была расположена поблизости в другом здании.
Через несколько минут в отель входило несколько вооруженных ЭМ-ПИс с коренастым офицером во главе. У каждого в руках была дубинка.
Сержант быстро объяснил офицеру положение, который посмотрел на партизан и так решительно произнес по-английски: «вон отсюда», что они сразу поняли и сразу же исчезли из отеля.
В городе было много сотен, если не тысяч французских партизан и, кажется, две или три роты американской армии, число же ЭМ-ПИс, как я думаю, ограничивалось двумя или тремя десятками.
Я уехал в Париж из предместья Гренобля в конце марта 1945 года, а моя мать и жена остались в Коранке еще в течение двух месяцев. Им некуда было переезжать. Я был рад, что еду к Наташе, которая жила на диване у друзей. Но мне было жалко расставаться со спокойным предместьем Гренобля, в котором мы прожили вчетвером более трех страшных лет Второй мировой войны, совершенно ее не ощущая, как войну, а только косвенные ее последствия, а главное, болели душой за Россию, которая так и не могла освободиться от советского строя.
Моя мать и Тамара скучали по нам, но им было хорошо и спокойно жить в обжитых местах.
«Сижу в теплой дневной тишине, писала мне моя мать 22 апреля. – За окном щебечут птицы, доносится тонкий весенний запах. Горы белеют. Божья благодать неизменно сияет. И тем тяжелее читать газеты. Вот и извольте сохранить величавое спокойствие духа. А без него закачаешься».
Наконец Наташа сняла нам квартиру в Версале, и мы вчетвером опять зажили вместе.
В Версале после войны
Кончилась наша тихая деревенская жизнь под Греноблем в самые бурные и, может быть, трагические годы Европы за последние столетия.
Началась полугородская жизнь в Версале, где Наташа нашла нам квартиру в доме с большим садом. Мы поселились не в центре Версаля, а на его окраине. До полей было десять минут ходьбы и, может быть, немного больше до центра города, до Версальского парка и его дворца. Во всяком случае, это не была городская парижская жизнь.
В Версале мы прожили почти шесть лет, до отъезда в Америку.
Сперва мы жили вчетвером, т. е. я с женой, Наташа и моя мать, и наслаждались общей жизнью.
Вскоре к нам в Версаль начали приезжать наши лондонцы, а именно моя сестра Соня и ее дочка Дина (Ариадна). Их приезды всегда доставляли нам большую радость. Приблизительно через два года Наташа уехала в Америку в Иллинойский университет в Шампань-Урбана[516], где она стала преподавать в университете французский язык. Началась усиленная переписка с ней и тоска по ней. Мы стали между собой говорить о нашем переезде в Америку. Постепенно эти разговоры принимали конкретную форму, и мы начали готовиться к переезду. Ожидание визы заняло около двух с половиной лет.
Необходимо было зарабатывать деньги. Чем я только не занимался в эти версальские годы нашей жизни. А Тамара мне помогала всегда и во всем, и без нее я просто бы не вытянул.
Сперва я и Наташа служили в Париже и уезжали туда часто вместе на целый день. Я поступил в отдел связи (Signal Corpus) американской армии в качестве иностранного гражданского служащего. Почему-то меня там держали несколько месяцев, но я решительно ничего не делал, а только отбывал свои часы. Никаких интересных происшествий, подобных тем, которые у меня бывали в Гренобле, в Париже не было.
Я также возобновил сотрудничество с английскими и американскими корреспондентами, но работа в южноафриканских газетах была потеряна, так как их начало обслуживать агентство Ройтора[517].
Планируя нашу будущую жизнь в Америке, мы с Тамарой решили получить дипломы от Парижской школы восточных языков. Заниматься пришлось довольно много, потому что нам было разрешено трехлетний курс закончить в один год. Дипломы мы получили, но они нам в Америке никогда не пригодились, и мы их даже никому не показывали.
Наконец, в последние годы нашей жизни в Версале у меня и у Тамары были ученики русского языка, присылаемые нам каждый год британским Министерством авиации. У нас в доме обычно жила одна семья, а другие офицеры приходили к нам брать уроки. Обучение этих британских офицеров русскому языку было большим подспорьем для нашего бюджета.
Все это была военная, в большинстве своем очень приятная английская молодежь, проделавшая войну и научившаяся смотреть смерти в глаза.
Был у меня могучий лейтенант, который с большим усилием заучивал трудности русского языка, а потом на проверочных экзаменах в британском посольстве обычно проваливался. Требования программы он знал совершенно прилично, и я часто недоумевал, чем можно было объяснить его неуспех на экзаменах.
Наконец
