и быстро дошли до своей избушки. Толя наносил дров, я растопила железную печку, и сразу тепло разлилось по избе, мягкое, долгожданное, привычное. Толя носил снег и топил его — на чай, на похлебку, на всякие нужды. А снег белый-белый — глаза слепит…
Я разбираю рюкзаки, он готовится топить баню. И когда напились чаю, он истопил баню и отправился на рыбалку, а я стала готовить постели — нам с Витей на раскладушках, племянник облюбовал полати… Включила «Спидолу», слушаю музыку, думаю, вот-вот Витя придет. Мария Федоровна — соседка, увидев дымок в трубе, принесла ведро картошки, сколько-то луковиц, огурцов соленых да бидон молока. Посидела маленько и заторопилась домой, сказала, после опять придет.
Над избой Гриши — пастуха — полная, круглая луна запала в ввалившуюся крышу, как в ложе, и в избе сделалось так светло, хоть огонь гаси, а снег на улице засинел…
Слышу торопливые, легкие Толины шаги по ступенькам в сенках. Зашел в дом, румяный, глаза блестят, рот в улыбке до ушей. Прокатился катом до дверей в кухню и сует мне руки к носу. Чем пахнут? — спрашивает. Я понюхала одну, другую и говорю, что вроде ольхой.
— Ну-ну, тетя Маня! Ну, понюхайте еще! Харюзками пахнут мои руки! Харюзками! Такую ямку нашел!.. А они не ожидали… Вы знаете, такая красотища кругом! Вам только выйти, полюбоваться некогда…
— Ну, раз такое дело! Раз харюзки! Значит, будет уха! — и начала чистить картошку, а Толю еще раз похвалила и сказала, чтоб он пока вымылся в бане, потом я, а там и дядя Витя появится…
Толик пришел из бани распаренный, довольный, сказал, что воды и нагрел много, и холодной натаскал — всем хватит. И тогда мы подменили друг друга: он будет доваривать уху — она уж почти готова. А я пойду в баню. Тоже намылась, как праздник пережила, чуть полежала и взялась накрывать на стол. Стали вспоминать, как Виктор Петрович первую уху из харюзков варил в Быковке. Сварили-то в огороде, на печи, но комар заедал, и ужинать решили в избе. Толя изображал, как дядя Витя нес ту кастрюлю с ароматной ухой — в потемках же, весь ориентир — это запах ухи! Толя идет впереди, как бы дорогу показывает, за ним дядя Витя, а мы гуськом следом и одно твердим: не запнись, не пролей, не упади, осторожно, не обварись, и так бы, наверное, до самого стола продолжали бы давать ему советы, но он как выразился со смаком раз-другой — тут уж все смолкли, все успокоились…
Вспоминали, как гурьбой на рыбалку ходили. Как гости, наезжавшие к нам в деревню, угощались той изумительной ухой и все с трудом верили, что есть же еще такие благословенные места и такая изумительная рыбка!
Вдруг стук в раму, а потом и в дверь.
— Дядя Витя приехал! — ликующим голосом воскликнул Толя и побежал отпирать дверь.
В избу вошел Витя! Такой свежий, хороший, полушубок нараспашку, шапка сдвинута на затылок, глаза блестят!..
— Господи! Как я хорошо дошел! Нигде ни души, снег под валенками поскрипывает, луна вон какая — у Гришки аж крышу продавила! — Шапку положил на матицу, полушубок снял и только стал его вешать, так без движения и замер.
— Коля ты, Коля! Что же ты наделал, когда такая красота кругом! Ах ты, Коля… бедный Коля… — И опять: — Хорошо-то до чего, батюшки!..
Мы переждали, пока Витя отойдет от нахлынувших горестных дум, помолчали еще какое-то время, пока Витя спохватился, заслышав запах ухи.
— У вас и уха уже готова?! — удивился он.
— И баня! — сообщил не без радости Толя.
Решили, что Витя тоже сходит в баню, намоется, а потом, не торопясь, в удовольствие поужинаем.
Витя отдохнул после бани совсем недолго, минут десять, и все сели ужинать. Помянули Колю, затем выпили за здравие Бориса Никандровича, что сам, наверное, того не ведая, подарил нам такое счастье — нашел для нас эту деревню, эту избушку… Засиделись за столом, и Толя от чая отказался, а мы и за чаем вели разговоры разные. Витя рассказал, кого повидал в городе, с кем встретился, что в издательстве долго проговорили, хватился, а времени-то уж о-го-го, распрощался и ходу, с Перми 1-й на электричке, от Новых Лядов попутную схватил — все получилось лучшим образом, даже не думал, что так быстро доберусь. А когда показались быковские огоньки — сердце екнуло радостно, и я надбавил ходу, хотя и торопиться в такую благодатную зимнюю пору вроде грех, но катанки все скрип-скрип — будто подгоняют…
Толя быстро угомонился на полатях — после рыбалки, после бани да после такого ужина… Пусть спит, пока спится, пока молодой да здоровый, пока ни заботы, ни печали. А Витя, определившись на своей раскладушке, пододвинул лампу, начал читать Колины стихи — лежал на столе сборник «Душа хранит». Сначала читал вслух. Дошел до последних стихов и говорит:
— Эти стихи я у него очень мало знаю. А ведь читал и прежде. Видимо, теперь они обрели совсем иной смысл, особый. Прекрасные стихи.
Проснулись поздно, пока позавтракали, еще поразговаривали, и Толя стал собираться в город, пока доберется, пока то да се, а завтра рабочий день. Пошли его провожать. Погода стояла зимняя, но мягкая, когда с улицы не ушел бы, и Витя сказал, что, однако, он плюнет когда-то на все свои дела и обязательства и будет так вот ходить-гулять, чистым воздухом дышать и думать о чем-нибудь хорошем: про хоккей, про рыбалку, конечно, и «за литературу» — куда от нее денешься? И статьи пока писать не будет, хотя и обещал порасспрашивал Толю, где он вчера исхитрился тех харюзков изловить? Много ли наледи выступило, какие ямки затянуло льдом, и можно ли без пешни, налегке?
А Толя слушал дядю, покачивал головой, мол, ладно, ладно, издевайтесь, что у меня времени нет, но я еще, пока вы здесь, постараюсь выбраться и обловить вас, раз на то пошло.
Снова заговорили об Андрюше — нашем младшем сыне, которому в марте сравнялось 18 лет, а в первых числах мая призвали в армию… Андрея сразу отправили в Германию, а в июне — в Чехословакию, сначала как бы на маневры, а потом… Что уж ему довелось там повидать, пережить и испытать — и представить трудно. Нет, наверное, чувства горше, тяжелее, чем родительское бессилие…
Мы ничем не можем ему помочь или что-то изменить. Неужели мало того, что мы оба были на войне, перестрадали столько и оставили там свою
