продвигаться вперед. Девушка, подвешивая бутылку на веревку, сказала:
– Я уже два года в профсоюзе, работаю с девяти утра до пяти вечера, вечером учусь. Мне нравится.
Когда ее бутылку наполнили керосином, девушка прошла мимо Нади. Ее пальто присыпал снег.
В деревне Наде не говорили, что в доме будут целых два квартиранта. Не беда, что один из них требовал от Нади больше, чем хозяин, вызывая у нее желание заплакать (черт возьми!). Не беда, что белья стало больше и что теперь почти вся готовка ложилась на Надю. Но вот что было невыносимо: в Москве, где людей больше, чем деревьев в лесу, она чувствовала себя абсолютно одинокой.
Анна Львовна не была жестока, однако она проявляла доброту, когда ей это было удобно. Надя понимала: стоит ей заболеть, Анна Львовна вряд ли позволит просто так лежать в углу. В голове всплывали образы: широкие поля деревни Софии и неподвижные красные товарные вагоны вдали. Теперь ей казалось удивительным, как тетя в том двухэтажном доме под березами могла содержать ее. Теперь туда не вернуться – работать негде. Надя хотела завести товарищей. И даже поговорить об этом желании ей было не с кем – да возможно ли такое в Москве?
В Москве это было возможно. Иногда, когда Надя возвращалась вечером из кино, на Арбате мимо проходили молодые люди, и порой один шептал ей на ухо:
– Пойдем!
Но Надя, не глядя на него, шла дальше, а молодой человек, также не глядя на Надю, проходил мимо по тротуару, освещенному тусклым светом пивных.
10
В комнате, куда она только что вошла, было пусто и просторно. На деревянном полу стоял большой стол, где лежали несколько брошюр. На левой стене висел портрет Ленина, украшенный красной тканью, а под ним – стенгазета с нарисованной женщиной в красном платке, которая махала рукой и улыбалась.
Не зная, снять ли галоши или нет, Надя стояла и оглядывалась. Между помещениями не было двери, и в глубине виднелось второе. У одного из столов, не снимая обуви, стояла женщина. Осторожно придерживая корзинку, Надя медленно прошла дальше.
Там было темно. Три больших стола, за каждым работала женщина. В углу стояла затопленная печь, белая плитка которой местами скололась. Женщина за ближайшим столом спросила Надю:
– По какому делу?
На ней была мужская рубашка в синюю полоску и желто-синий галстук, спадавший на грудь.
– Нельзя ли вступить в союз?
– Почему нельзя? Садись.
Надя села на стул, такой же, как на кухне у Анны Львовны. Посетительница, пришедшая раньше, достала тетрадку и проверяла какие-то расчеты.
– Значит, вы получили всего двадцать два рубля пятьдесят копеек.
– Да.
– Сколько останется? – спросила женщина за столом.
– Около двадцати шести рублей.
– Проверьте внимательнее. Должно быть двадцать пять рублей пятьдесят копеек.
С любопытством и тревогой Надя слушала этот разговор.
Женщина с желто-синим галстуком достала папиросу из плоской коробки с красным фоном и золотыми буквами «Дели» и, закуривая, спросила:
– Итак… где работаешь?
– У Анны Львовны.
– А по какому адресу?
Веснушчатое лицо Нади постепенно наливалось румянцем.
– Не знаю.
– Ладно. В профсоюзе состоишь?
– Нет.
– Ты работала где-нибудь до прихода к той самой Анне Львовне?
– Нет, это мой первый раз.
– С каких пор ты там работаешь?
– С августа прошлого года.
– Август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль… Сколько получаешь в месяц?
– Тринадцать рублей.
Надя честно назвала сумму, а затем, волнуясь, пристально посмотрела на лицо женщины. Однако та оставалась спокойной и как ни в чем не бывало достала из ящика стола два больших листа бумаги.
– Вот, возьми и заполни.
Надя не сразу поняла и снова покраснела.
– Я неграмотная.
– Но ты ведь не хозяйка, правда? – Женщина легко выдохнула табачный дым уголком рта и рассмеялась. – Попроси ее указать свое имя, профессию, твое имя, номер паспорта, месячную зарплату, условия работы, даже выходные – и только потом ты вступишь в союз. Понятно?
– Спасибо.
– Потом пусть управдом подпишет, а потом приходи снова.
Когда Надя, держа бумаги, собралась уходить, женщина спросила:
– Ты ходила в клуб?
– Нет.
– У кого ты узнала про местком?
– Лиза Семёновна рассказала.
Женщина обхватила рукой с сигаретой спинку стула и взглянула вверх на стоящую Надю.
– Кто она?
– Барышня, которая в квартире живет.
– Хм… ладно-ладно.
– До свидания.
Женщина кивнула и поднялась со стула.
На обледеневшем бульваре дети катались на лыжах. Перед скамейками, где сидели матери и няни, шла китаянка, торговавшая разноцветными мячами на резинке. Ее забинтованные ноги ковыляли по длинному заснеженному бульвару. На нем, возле трамвайных путей, стояли старушка и мальчик, игравший со стрелочником.
– Давай, дедушка! – кричал мальчик.
Мальчик захотел взять металлический ломик для перевода стрелок. Старый белобородый стрелочник в дубленке спрятал жезл за спину, улыбаясь.
– Не надо, не надо, давай!
– Володя! – окликнула старушка.
Стрелочник все-таки отдал ломик. Мальчик тотчас оседлал его и понесся по снегу. Старик смотрел то на ребенка, то вдаль, на рельсы. Показался трамвай. Стрелочник поспешил к ребенку.
Надя вспомнила железнодорожный мост в деревне. На нем по обоим концам стояли сторожевые посты. По доскам, уложенным на балках моста, медленно прогуливался сторож в будничной одежде, с ружьем, перекинутым через плечо. Покойный отец тоже когда-то сторожил мост и носил красную рубашку. Оттуда открывался широкий вид… Когда проходил поезд, весь мост дрожал.
Держась за перила, ощущая горячий воздух и головокружение от грохота, дети прыгали на балки моста, хлопали в ладоши и смеялись. Надя, как и остальная ребятня, была босиком. За мостом начиналась равнина, где вся деревня сушила белье. На поле пестрели тряпки всех цветов.
С бумагой, полученной в месткоме, Надя вошла в столовую. Был вечер после ужина. Павел Павлович растянулся на кушетке в одной рубашке и курил трубку. Анна Львовна рассказывала о вторых облигациях на индустриализацию.
– Что такое, Надя?
Надя подошла к столу, на который облокотилась Анна Львовна.
– Вы не могли бы заполнить?
Анна Львовна бросила взгляд через плечо на лист, протянутый Надей, и с недоверием протянула.
– Что это вообще такое?
– Я хочу вступить в союз, но сказали, что без этой бумаги нельзя.
– В союз, говоришь… Боже мой! Что ты выдумала вдруг?
Анна Львовна взглянула на Надю, а затем на мужа. Павел Павлович, с наигранным удивлением вскинув брови, с улыбкой смотрел в окно. Анна Львовна покачала головой, развернула лист и начала внимательно читать пункты.
Надя ощутила странное беспокойство. Она продолжала стоять. Неужели что-то важное? Прочитав с необычайным вниманием бумагу, Анна Львовна положила на нее руку и сказала:
– Ну, хорошо. Я заполню. Но тебе же не к спеху,
