оно было на чердаке, на пятом этаже. Тихая лестница и пустое влажное пространство чердака пугали Надю. Она неслышно подошла к двери Лизы Семёновны, из-под которой пробивался свет.
– Входи.
Лиза Семёновна еще не переоделась и что-то вырезала из газеты.
– Лиза Семёновна, извините, что мешаю… Мне нужно на чердак к белью. Но… мне страшно.
– Почему?
– Там самый верх, и к тому же ночь, темно.
– Так попроси Анну Львовну!
– Боже мой! Меня же побьют!
Лиза Семёновна вдруг встала.
– Ладно, давай, но побыстрее!
– Ах, спасибо! Лиза Семёновна, вы правда…
– Доставай-ка ключ и идем!
Надя поднималась первой. Ее шаги эхом отдавались от бетонных стен. На каждом этаже горела лишь маленькая ночная лампа.
– Видите, Лиза Семёновна, страшно же, правда? Я слышала, что недавно в крыло другого дома пробрались воры, поэтому одна боюсь идти.
Весь вечер дверь в парадную оставалась открытой. Деревянные ворота закрывались только в полночь.
Лиза Семёновна сказала:
– Ничего страшного. Тут просто мрачно.
Белье сушилось на чердаке, куда вела только одна дверь с пятого этажа. Спуститься можно было только по той же лестнице. Ночью там было жутко. Надя включила светильник, вставила ключ и, открыв единственную дверь, зашла вместе с Лизой Семёновной, а затем крепко заперлась.
На полу был песок. На двух третях натянутых веревок висело белье. Потолок был низкий. В углу стояла какая-то бочка.
Надя сняла нижнее белье Анны Львовны с кружевами и вынесла его наружу. Позади, под слабым светом лампы, она увидела три больших льняных простыни, скатерть, нижнее белье Павла Павловича, а еще дальше – свой передник, сарафан и розовые штаны, висевшие вверх ногами.
– Этого достаточно?
– Да, остальное можно забрать завтра. Слева чужие вещи.
Надя долго возилась, пока наконец не заперла дверь на ключ.
Лиза Семёновна проснулась от шума в коридоре. До Пасхи оставалось три дня. Послышался женский голос – это была Анна Львовна. Казалось, кто-то плакал.
Когда Лиза Семёновна пошла умываться, дверь кухни была открыта. Надя стояла посреди кухни, всхлипывая и плача. Лиза Семёновна спросила:
– Что-то случилось, Надя?
Надя даже не двинулась. Сжимая передник, она отняла руки от лица и ответила:
– Всё белье украли… – По ее щекам катились слезы. – Вот всё белье, которое вы вчера видели, украли.
Лиза Семёновна с раздражением сказала:
– Перед Пасхой никогда ничего хорошего не бывает. – Чаще всего воровали именно в это время. – Не плачь, Надя, слезами делу не поможешь.
– Ой! Ой! Лиза Семёновна, ужасно! Я ведь ничего плохого не сделала! А Анна Львовна и Мария Сергеевна говорят, что это я украла!
– Не плачь. Все знают, что тебе не нужны постельные простыни.
Из закрытой столовой раздался звонок телефона. Надя вслушалась, всхлипывая:
– Анна Львовна звонит в милицию. Она собаку позовет!
Лиза Семёновна вернулась в комнату, позже Надя принесла ей чай. Она уже не плакала. Пока Лиза Семёновна сидела за столом и пила чай, Надя всё же не могла удержаться и пожаловалась:
– Они говорят, будто я украла, потому что им жалко белья. Пусть собака придет и каждый угол обнюхает, даже обувь. Мне бояться нечего! – Надя перестала плакать, но всё еще подрагивала от волнения. – Только, Лиза Семёновна, я уже почти восемь месяцев работаю у Анны Львовны. Разве она оставила бы меня, если бы я была воровкой? А теперь она так считает, вот что обидно.
Лиза Семёновна горько усмехнулась.
– Ну что ж, пусть и ко мне собаку пустят, раз мы вчера вместе ходили.
– Вы вот не знаете, но Орлов всегда разбрасывает на столе мелочь. Знаете почему? Он меня испытывает. А я не тронула ни копеечки. И вот, беда к людям одна не приходит. Интересно, какая беда ко мне придет…
Вечером Лиза Семёновна вернулась домой с букетиком ландышей и яйцом с золотой ленточкой. В своей маленькой комнатке она готовилась к Пасхе. В коридоре Лиза Семёновна встретила Анну Львовну. Не поздоровавшись, та вдруг сказала:
– Сегодня утром милиция приходила спрашивать о вас. Не знаете зачем?
– Откуда мне знать, Анна Львовна?
Когда Надя принесла чай, Лиза Семёновна сказала:
– Анна Львовна так расстроилась из-за украденных простыней, что даже умом повредилась, Надя. Что, собака тебя обнюхала?
– Да, – ответила Надя. – Анна Львовна и Мария Сергеевна недовольны, что это не я украла. Слушайте, Лиза Семёновна. Беда ведь не приходит одна! Ведь украли именно в ту ночь, когда ключ был у меня… Вору хоть бы что, зато я страдаю. – Надя внезапно закричала, глаза ее горели ненавистью: – Вот негодяй!
На улице начался мелкий снег. По тротуару шел торговец цветами с букетами ландышей:
– Свежие ландыши, только что срезанные, покупайте, пятьдесят копеек!
Он приближался к проходившим женщинам и протягивал букеты. Пожилая женщина показала на две лилии из стружек: «Видите? Мне не нужно».
На Арбатской площади стоял старый красно-белый собор, и два человека звонили в колокола по случаю Страстной пятницы. Стекла собора, окна трамвая и дверь столовой напротив дрожали от громкого звона. Рабочий, с бутылкой водки в кармане пальто, проходил мимо извозчиков, которые ждали пассажиров, изредка выпивая прямо из горла. Светившие со всех сторон огни искажали лица прохожих на площади. Звучала сирена – по площади мчалась карета скорой помощи. Красный крест на ночном автомобиле на мгновение мелькал перед глазами людей, сверкая.
Снег усиливался, заглушая звон колоколов, скрывая освещенный снизу шпиль церкви. Но в «Коммунар» всё шли покупатели, и опилки липли к их ногам.
Анна Львовна с мужем уехали в Сокольники навестить дочь. Там была настоящая печка на березовых дровах, а не газу, и каждый год на Пасху Анна Львовна пекла в ней куличи и для себя, и для дочери. Лиза Семёновна ушла в театр, на кухне у Нади было тихо, слышалось только, как капал кран.
Надя, встав на табуретку, сняла с высокого шкафа старую корзинку из лозы. Этим утром ее, как и другие вещи, обнюхала собака. Поставив корзинку на колени и открыв крышку, Надя достала небольшой сверток, платок в красный горошек. Внутри была икона, которую ей оставила покойная мать. Совсем крошечная, около двух вершков, на толстой старой дощечке – золотые изображения Христа и святых: ни глаз, ни рта, только простые контуры тел и лиц на металлической пластине. Надя держала икону в одной руке, а другой крестилась.
Отодвинув на кухонном столе миску с тестом для мясных пирожков, которые нужно было испечь к завтрашнему утру, Надя прислонила к стене маленькую икону. Она нашла огарок трехкопеечной свечки, капнула воском на кусочек картона и закрепила ее, зажгла оба фитилька. От света свечи Христос и святые на иконе засветились радостно в кухне. Надя
