Надя?
Надя не могла сказать, что торопится.
– Нет.
– Тогда оставлю бумагу здесь.
Когда Надя, смущенная, собралась уходить, Анна Львовна остановила ее.
– Слушай, Надя, я, конечно, заполню, но ты хорошо понимаешь, что такое союз?
Надя, растерявшись, замерла у занавеса в столовой и мрачно ответила:
– Думаю, знаю.
– Отлично! Объясни тогда.
Надя, держа передник, посмотрела на хозяев суровым взглядом без капли лукавства. Она совсем не привыкла излагать свои мысли длинными предложениями. Анна Львовна, как бы подшучивая, с улыбкой подбодрила:
– Не стесняйся. Расскажи-ка о своем союзе.
Надя, немного раздраженная, сказала:
– Там можно дешево ходить в кино.
Павел Павлович, развалившись на спине с открытым ртом, рассмеялся.
– Браво! Браво!
– Тише! А потом… что еще, Надя?
Сдерживая нежелание говорить, Надя ответила:
– Там есть еще клуб. По вечерам, когда я свободна, я хочу ходить туда и учиться. Здесь я совсем одна, а там у меня будут товарищи. – Надя постепенно начала говорить свободнее и, вернувшись к столу, уверенно заявила: – Смотрите, Анна Львовна, если завтра я вам буду не нужна, вы можете меня выгнать. Но что мне делать тогда? Это ведь моя забота, а не ваша.
– Да, это правда. Но, Надя, ты знаешь, сколько девушек из союза, оставшись без работы, становятся проститутками и бродят по Арбату?
Надя этого не знала. Анна Львовна щелкнула языком.
– Вот видишь! – Она подняла указательный палец и потрясла им перед лицом Нади. – Человек, который торгует своими огурцами, не скажет, что они горькие. Во-первых, за вступление в союз берут деньги.
– Я знаю.
– А сколько ты должна платить?
Надя не знала точной суммы.
Анна Львовна некоторое время молча смотрела на Надю, а потом, словно отмахиваясь, сказала:
– Конечно, не мое дело, так что всё равно, но, по-моему, это ерунда. Сдерут с тебя деньги, часть пойдет в союз, а еще будешь платить в фонд безработных, чтобы других кормить.
Надя, простая деревенская девушка, совсем запуталась. После слов Анны Львовны ей показалось, что в этих вещах скрывается нечто, что может ей навредить. Надя не доверяла Анне Львовне, но одновременно начинала сомневаться во всем, что касалось профсоюза. С мрачным выражением лица она посмотрела на лист на столе.
– Не переживай, я всё устрою, – сказала Анна Львовна и слегка подтолкнула расстроенную Надю.
11
– Что случилось, Надя? – спросила Лиза Семёновна, латая дыру на своих импортных шелковых чулках, купленных за пятнадцать рублей.
– Да вот союз… – Надя стояла, уперевшись руками в бока, глядя на работу Лизы Семёновны, и сделала знак говорить потише. – Я уже ходила туда недавно.
– И как, всё сделали?
– Анна Львовна пока не заполнила документ.
Лиза Семёновна немного помолчала, а затем ответила:
– Если что скажут, ты спроси так: «А почему Павел Павлович состоит в своем профсоюзе?» – поняла?
Надя энергично кивнула, хотя на самом деле уже изменила мнение. Ее не покидали сомнения, которые породили в ней слова Анны Львовны.
Надя молчала. Примерно через десять дней, когда Лиза Семёновна снова спросила ее о том же, Надя вздрогнула от неожиданности. Неужели та еще не забыла? Вдруг Надя нарочито близко наклонилась к Лизе Семёновне и стала жаловаться:
– Послушайте, Лиза Семёновна, Анна Львовна ведь не хочет соглашаться. Я ведь прошу ее каждый день! Даже вчера я говорила с ней целый час. Я так ее упрашивала!
Лиза Семёновна, глядя на Надю красивыми и холодными голубыми глазами, лишь продолжала напевать, обхватив колени и покачиваясь.
Пароход идет,
Волны кольцами.
Будем рыбу кормить
Добровольцами.
Надя почувствовала, что Лиза Семёновна ей не верит.
– Что же делать, Лиза Семёновна?
Лиза Семёновна молчала.
– Ну, Лиза Семёновна…
Осознав, что ее обман раскрыт, Надя растерялась и чуть не заплакала.
– Ну же, Лиза Семёновна…
Надя неловко протянула руку и коснулась колен Лизы Семёновны, сказав:
– Пожалуйста, не злитесь на меня.
Но Лиза Семёновна так и молчала.
Бумаги, принесенные Надей, оставались на полке столовой всю Страстную неделю.
Во двор въехала телега и увезла с собой хлам, пролежавший с осени под снегом. Показалась влажная земля. Люди еще ходили в зимних пальто, но под солнцем от черной почвы исходил теплый запах гнили – запах весны. Несколько раз в день кто-нибудь из жильцов выбивал во дворе ковры. Их развешивали на натянутых веревках, а затем выпускали гулять детей. И дети смотрели за коврами, то играя со щенками, то переговариваясь с другом, который высунул ленточку из окна четвертого этажа. В небо над двором уходила зазеленевшая верхушка большой липы. От красного кирпичного здания по соседству нежная зелень казалась еще мягче, словно в дымке.
Анна Львовна позвала в квартиру полотера. До Пасхи нужно было натереть полы, и поэтому он пользовался большим влиянием. Надя занималась стиркой. Кроме обычного белья она постирала накидки, которые Анна Львовна набросила на подушки еще в прошлую Пасху, а также скатерти и занавески. Она вынесла примус из кухни и замачивала белье в тазу, перетирая руками. К ней, скользя, подошел сгорбленный Орлов. Дверь кухни была приоткрыта, ее подпирала метла.
Оттуда, к веранде, он сказал своим привычным тоном:
– Надя, когда же ты освободишься?
Надя, не оборачиваясь, ответила:
– Через три часа.
Надо было перестирать всё белье. Работая, Надя иногда встряхивала руки, распаренные в мыльной воде, и улыбалась. Через двор с веранды она видела забор. Сквозь торчащую колючую проволоку проглядывал одноэтажный корпус другого здания. Там находилась пекарня. На столе перед открытым окном месили тесто. Четыре работника в белых колпаках и не столь белых комбинезонах весело трудились. Надя, приехав прошлым летом, видела эту пекарню. Потом наступила долгая зима, окна закрыли, и вскоре они замерзли, ничего не было видно.
А теперь весна. Даже если рабочие другие – какая разница? Один из них помахал рукой Наде. Она улыбнулась. Он тоже улыбнулся и что-то крикнул, но Надя не расслышала. Она снова улыбнулась. Другой рабочий срезал немного теста, что-то вылепил из него и высоко поднял, чтобы Надя увидела. В этот момент рабочие забыли о своих делах и засмеялись, глядя на нее. В их помещении было темно, к тому же оно находилось далеко, и Надя не могла различить, что там. Она помахала рукой. Рабочие игриво смеялись.
– Эй, девчонка!
– Фью! Фью!
– Черт! – Надя рассердилась и отступила с веранды. Но на следующее утро, открывая дверь на веранду, Надя уже была готова к приветствию.
Надя гладила до половины двенадцатого ночи. Она закончила последний носовой платок, но утюг всё еще горел, поэтому Надя подумала, что стоит прогладить нижнее белье Анны Львовны, которое повесила сушиться утром. Однако
