встала перед образом, как перед настоящим алтарем, много раз перекрестилась и низко кланялась.
Помолившись, Надя принесла табурет, придвинула его к столу, сложила руки на поверхности и положила на них подбородок. Напротив нее была иконка. Надя пристально рассматривала ее. Почему у этого Христа и святых нет ни глаз, ни рта? С детства ей говорили, что святая справа – ее покровительница. Но как можно узнать, что это именно святая Надежда? Ведь у нее нет ни глаз, ни рта… Сможет ли она защитить ее? У Христа ведь тоже нет ни глаз, ни рта…
Надя не знала молитв и не была особенно набожной, но, глядя на знакомую икону в свете свечи, почувствовала умиротворение и защиту. Усталая, измотанная тревогами душа успокоилась, слезы иссякли. Легкий запах горящей свечи тоже был приятен… Из уголка рта, прижатого к руке, едва не вытекла слюна, но Надя быстро втянула ее обратно и снова уронила голову на руки. С каждым взмахом ресницы пропускали крошечные лучики света от фитиля и лиц на иконе, и они разлетались во все стороны. Надя моргала всё медленнее и тяжелее. Казалось, лучи света становятся длиннее и ярче, прямо ложатся на ее лицо. Надя вздохнула. Она перестала чувствовать руки и ноги, а через закрытые веки голова наполнилась светом.
Надя очнулась от собственного храпа. Она оглянулась вокруг. Электрическая лампа ярко освещала всю кухню. Свеча еще горела, осталось минуты на три. Надя ее задула. Взвился дым, появился резкий запах. Одинокое, тоскливое чувство охватило Надю. Она потянулась, почесала плечо.
В этот момент раздался звонок – вернулся Орлов. Снимая пальто в прихожей, он посмотрел на Надю водянистыми глазами и сказал:
– Хорошая ты девушка, Надя.
Надя подумала, что у нее, наверное, что-то прилипло к лицу, и поспешно провела ладонью вокруг рта. Орлов, всё так же глядя на нее, приказал:
– Подай-ка мне чашку горячего чаю.
Когда Надя пошла на кухню, он еще раз крикнул:
– Только чтобы очень горячий был!
Надя с шумом захлопнула кухонную дверь и поставила чайник на газ. Внизу, сквозь падающий снежок, из окна виднелась пекарня.
Лондон в 1929 году
Справа на саквояже круглая красно-белая наклейка авиакомпании. «Эйр Юнион 27». Красный и белый, тонкий узор напоминал быстро вращающийся пропеллер.
Париж, рю Обер, 9.
Лондон, Хеймаркет.
Лион, отель «Палас».
Марсель, рю Папер, 1.
Знак походил на ветряную мельницу из тира.
Четыре часа назад саквояж стоял на белых эмалевых весах парижской авиакомпании. Теперь он находился в самом центре Лондона, у плинтуса старомодных обоев стиля сецессион в гостинице.
Под небольшой связкой кимоно лежали оливковая записная книжка и иностранный паспорт Японской империи № 084601. На седьмой странице, пролистанной много раз, края уже обтрепались: на ней была фотография владелицы. На пятнадцатой – фиолетовый штамп британского паспортного контроля поверх профиля императора Георга на марке стоимостью семь шиллингов и шесть пенсов. Там написано: «Разрешается пребывание в Великобритании сроком не более трех недель».
Сжимая в руке красный картонный билет, японка ехала в омнибусе: двухэтажном, в британских желто-красно-черных тонах. На перекрестках он останавливался по сигналу шестифутовых констеблей в касках. Кое-где приходилось подождать. «Подождем и посмотрим». Так, следуя известному на весь мир английскому девизу, японка смотрела из окна омнибуса на Лондон.
Лондон, огромный город без всякого градостроительного плана, раскинулся под августовским солнцем. Вокруг парков возвышались самые разные арки. Густые деревья и зеленая трава в парках вместо аллей. На Бонд-стрит и Риджент-стрит в огромных зеркальных витринах отражались автобусы, которые то останавливались, то трогались дальше, и каблуки англичанок, шагавших по тротуарам. Женские туфли в Англии длинные и заостренные, такие же непропорционально вытянутые, как и сами фигуры англичанок. А еще, среди блеска мировой торговли, на стекле витрин время от времени появлялось нечто чисто английское. Герб с золотым львом и единорогом, обнимающими увенчанный маленькой короной щит: точно такой же над воротами Букингемского дворца, в витрине портного на Риджент-стрит, 100, над окном шорной мастерской – и даже на коробках чая «Липтон». «By appointment to His Majesty the King»[5] – Липтон, который заставил туземцев на Цейлоне выращивать чай, теперь властелин и европейского яхтенного мира.
Августовский воздух Лондона сух. Говорят, в таком не заводится моль, поедающая шерсть. Но воздух шероховат. Он царапает горло. Сквозь него, от центра к окраинам и обратно, двигаются колонны омнибусов, с молодыми водителями в самом расцвете сил. На них светлые куртки, водители сидят прямо, чуть раскрасневшись, как принц Уэльский. Таксисты тоже носят светлые куртки… Но почему-то среди них одни старики. Когда смотришь в окно, кажется, будто в Лондоне решили, что все такси должны быть старомодными, а водители – старыми. Закрытые, словно боявшиеся августовской простуды, тарантасообразные экипажи всё подъезжали и останавливались рядом с раскаленными на солнце омнибусами. За рулем сидели старики с голубыми, помутневшими глазами и номерками на груди. Опять такси – и опять старик. Седые таксисты ставили свои моторизованные повозки бок о бок с огромными, полными сил омнибусами и невольно являли собой пример естественного отбора на рынке труда. Но сами они, похоже, относились к этому без малейшего скепсиса.
Японка сошла с омнибуса на углу и оказалась среди спокойного, уверенного в эволюции и не знающего сомнений народа. Она заглянула в столовую.
Там множество самых разных, ярких овощей.
Официантки с белыми кружевными повязками на лбу и в черных шелковых чулках выглядели подтянуто и строго.
И официантки, и сидящие за столиками на кафельном полу посетители владели особым искусством – говорить в пределах допустимой громкости.
– Что будете заказывать?
Голос официантки звучал естественно и в то же время неестественно.
– Холодное мясо и салат, пожалуйста.
Это был естественный голос миссис XX, но всё же какой-то неживой.
Такая же манера речи и в домах среднего класса по всему Лондону. Убедиться в этом несложно. Достаточно заплатить три пенса и забраться в омнибус. Затем, как японка, прижаться лицом к окошку и просто наблюдать. Вскоре взгляду откроется ряд компактных двухэтажных фасадов – по четыре-пять, а то и восемь-девять домов в пять окошек. Но у каждого отдельный вход в три фута шириной. Если у первого дома фасад украшен белыми колоннами, то они тянутся до конца всего строения, выходя на небольшой палисадник площадью метров в десять. К нему ведут дорожки из мелкой гальки или кирпича, отделенные низкой изгородью от улицы. Изгородь будет невысокой, лишь настолько, чтобы прохожие могли увидеть цветники – львиный зев, мальвы, герань, зеленые и красные клумбы, похожие на вышивку шерстяными нитками, и белые кружевные занавески на окнах позади.
