чашке чая, чтобы купить в воскресенье нитку дешевых бус. На второй ступеньке лестницы, ведущей в подвальный зал, устроились мальчишки. Один что-то держал в руке, и все трое с интересом разглядывали, но стоило взрослому пройти мимо, как тот, что был в центре, мгновенно сжимал ладонь и отводил руку за спину. В этом городе взрослым не до детских забав. Суббота. День, когда по всему Лондону нарасхват уходили дешевые пары чулок из искусственного шелка.
Вест-Энд. В Кенсингтонских садах к чугунной ограде ведет множество ворот. У них свои названия: «Ворота принца Уэльского», «Королевские ворота». Перед некоторыми стоит полисмен. Говорят, летом Лондон делается резко провинциальным, поэтому решетки парка перекрашивают. Натянув веревки, чтобы преградить проход, рабочие карабкались по прутьям и наносили свежую краску.
За решеткой тянутся прогулочные дорожки. По обе стороны – клумбы. Море зеленой травы. Деревья тоже зеленые. Луга с естественными подъемами и склонами превращались то в холмы, то в равнины, а кое-где лежали глубокие оливково-зеленые тени деревьев. Через парк проходила частная дорога. С нее виднелась крыша здания Альберт-холла – словно огромный медный котел. Там же возвышалась мраморная мемориальная башня Виктории и Альберта. Жизнь королевы Виктории и ее супруга была сведена здесь к безвкусным аллегорическим, колониальным фигурам.
Однако всё это – лишь на той стороне сада, что ближе к улицам.
В глубине живут белки. Стоят огромные вязы и дубы. Даже в Лондоне белки такие же ловкие, как в дикой природе: балансируя хвостом, одна срывается и несется прямо вниз по стволу. Белка прыгает с ветки на ветку и пронзительно визжит. Джентльмен, держа трость за поясом сзади, вскинул голову к кроне и, цокая языком, протянул ладонь с арахисом. Белка насторожилась: вскрикнула, посмотрела вниз на орехи, подергала хвостом. С ветки упал лист. Слышно, как он коснулся земли.
Вдоль дорожек скамьи. Зеленые кресла напрокат расставлены по уютному лугу. Молодая мать расстелила на траве покрывало и играла с голым младенцем. Сама она сняла туфли и легла рядом с ребенком. На соседнем кресле ее пальто.
По парку ходит смотритель в униформе цвета хаки. Аренда кресла – три пенса в день.
В парке есть и книги. Трубки. Собаки. В таких английских парках невозможно не вспомнить про ростбиф – любимое блюдо всей нации. Английский парк, как и ростбиф, прост и естествен – или же нарочито таков. В Париже парк – это фон для человека и его костюма. Аллеи, фонтаны, мраморные лестницы оживают, лишь когда на них люди. А когда людей нет, остается память о тех, кто ходил там прежде. Поэтому, глядя на пересохший фонтан, засыпанный осенними листьями, парижане неизбежно думают о человеке, пишут стихи – и впадают в банальность: вот настолько пейзаж напоминает о человеке.
В английском парке ясно проявляется северный характер англичанина. Англичанин стал мировым торговцем, политиком, джентльменом, но в крови у него до сих пор любовь к ростбифу и чутье охотника, который с луком и стрелами бродит по лесу. В парках соотношение природы и человека – сто к тридцати. Например, когда Сноуден, англичанин на все сто процентов, выражает в Гааге интересы британцев, его поддерживает лондонский средний класс – мужчины и женщины, которые в это время прогуливаются под деревьями с трубкой и скотч-терьером, пасут свою выдержанную деловую хватку. Морда скотч-терьера квадратная. Протяни руку, чтобы его погладить – и жесткая шерсть встанет дыбом от ненужной ласки.
Витрины в Вест-Энде полностью посвящены собакам и кошкам – таковы незамысловатые сюжеты юмористических открыток.
На лугу у маленького столика сидит, скрестив ноги, молодая леди, рядом няня в белом халате, возле них – черная лакированная коляска. Это в глубине Кенсингтонских садов, в летнем кафе под открытым небом. Огромные зонты – в красно-желтую или сине-желтую полоску – среди деревьев парка придавали месту экзотическую пестроту. Пожилой джентльмен, не снимая с руки лайковой перчатки, держал трость, а другой подносил к губам чашку. На траве вокруг ходили воробьи и голуби. За столиками люди пили чай и, когда хотелось, бросали птицам со своих тарелок крошки хлеба или печенья. Малыш, едва держась на ногах, погнался за мячиком, который бросила мать, и вместе с ним спугнул воробьев. Те зачирикали и улетели. Официант в смокинге и белом фартуке, неся поднос, проходил мимо, наклонился с улыбкой и отправил мяч обратно к ногам матери за столиком.
Луг обнесен низкой решеткой.
На решетке висел пьяница, зацепившись ногой, словно не в силах перемахнуть через «гимнастический снаряд». Одежда его лоснилась от грязи. Воротника не было. На голове кепка. От решетки до пестрых кафе-зонтов было всего несколько шагов. Безработный пьяница лет сорока на вид висел на заборе, глядя на довольную публику. Смотрел он долго. Потом снял шляпу, с трудом перелез через ограду и сразу же лег ничком на траву возле столика.
Куча лохмотьев и багровое лицо.
Воробьи клевали крошки от печенья вокруг столиков, подпрыгивая, и добрались даже до волос спящего пьяницы.
Люди, пьющие послеполуденный чай, не могли не заметить, что рядом с ними лежал пьяница. Но никто не смотрел в ту сторону. Ни один человек. Таков обычай этого общества. Они лишь бросали крошки на траву с другой стороны и улыбались, когда туда слетались воробьи.
Пьяница долго лежал на траве. Потом, опираясь то на одно, то на другое колено, поднялся и, шатаясь, пополз обратно к решетке. Но выйти через нее не смог. Он сдернул кепку и надел ее снова, натянув на лоб. Тем временем довольные, нарядно одетые люди спокойно пили чай на лугу. Пьяница побрел дальше. Шатаясь, он шел между столиками и зонтами, туда, где ходили официанты с подносами. Люди в естественном порыве взглянули на него, но тут же, словно сговорившись, отвели глаза. Разговоры продолжались. Зазвенели чашки. Даже смех будто доносился из какой-то загадочной пустынной земли. А пьяница брел, мучимый собственным тяжким, темным существованием.
На площадке для игры в крокет проводила время образцовая английская семья. Супруги с двумя сыновьями и молодой человек с бодрой старушкой-матерью легко размахивали клюшками и загоняли мячики в лунки на траве.
И в Сент-Джеймсском парке, и на лугах Грин-парка множество безработных, которые почти целый день лежали на солнце, в окружении окурков. Кто-то засыпал, распластавшись на животе прямо на траве. Августовский ветерок колыхал лондонскую траву под стертыми подошвами их ботинок. А рядом, на боковой улице Грин-парка, Ротшильды тратили сотни тысяч фунтов на ремонт особняка. Но грохот кранов не доходил до тенистых аллей.
Отдел газет и журналов на витрине. «График», издаваемый с 1869 года. Тысяча девятьсот седьмой
