выпуск «Скетча» и многое другое. Среди моря изданий, подвешенных, сложенных в стопки или поставленных под углом, – фигура продавца в клетчатом костюме. В руках у него нечто вроде миниатюрного снегоочистителя: он втягивает мелочь и возвращает газету и сдачу, живо скользя туда-сюда поверх печатной продукции. Прогресс печатного дела и растущий спрос на шестипенсовые романы так увеличили дистанцию между продавцом и покупателем, что уже не хватало вытянутой руки – и вот придумали такое устройство.
Однажды утром японка пришла туда, чтобы купить «Дейли Херальд». Всё распродано. На следующее утро она снова пришла – и опять нет. Продавец выдвинул ей на своей маленькой «лопатке» номер «Таймс».
«Таймс». Отличная бумага, двадцать четыре полосы, цена – четыре пенса. Иногда и ее можно почитать. Ведь под имперским гербом со львом и единорогом, держащими щит между артиклем «THE» и словом «TIMES», вся полоса отведена частным объявлениям. Заглядывая туда время от времени, иностранец может узнать обо всех титулатурах и орденах Британии, как если бы посетил выставку портретов членов Королевской академии художеств. «Таймс» хороша и как оберточная бумага. Но японке хотелось именно «Дейли Херальд».
Вестибюль отеля выложен камнем. Молодая служанка стояла на коленях и мыла пол тряпкой с мылом. Японка сказала старому швейцару, чтобы он с завтрашнего утра приносил ей «Дейли Херальд». Огромный мужчина в ливрее с золотыми пуговицами посмотрел сверху вниз на маленькую японку и сказал:
– Это ведь газета лейбористов, мисс.
– Знаю. Именно ее я и хочу.
– «Дейли Херальд»?
– Да.
– Слушаюсь.
На следующее утро, открыв дверь номера, она увидела, что на обуви аккуратно лежит «Дейли Мейл».
– Вы мне подсунули «Дейли Мейл», – сказала японка в вестибюле. – Мне он не нужен. Приносите «Дейли Херальд». Обязательно, ладно?
– Слушаюсь, мисс!
Но на следующее утро ей уже ничего не принесли.
Борода Рамсея Макдональда уже примелькалась. Лейбористская партия, фактически заявившая британскому капиталу и консерваторам, что, придя к власти, не станет ни «левой», ни «безголовой», в Вест-Энде по-прежнему считалась левее некуда!
У императорских конюшен – двор, посыпанный мелким песком, и несколько зданий, обвитых плющом. Там неторопливо прогуливались мужчины в цилиндрах и дамы в нарядных визитных платьях. На любимых лошадей короля Георга надевали резиновые подковы, чтобы не повредить копыта об асфальт. И вот, когда группа посетителей подошла взглянуть на животных, один ухоженный конь неспешно отвел хвост и с видимым удовольствием справил нужду.
В кафе «Трокадеро» даже днем горел искусственный рассеянный свет. Клоун с нарисованными бровями и красной шелковой лентой сбоку пел романсы. Публика, насытившись всевозможными сэндвичами, пирожными и фруктовыми салатами, запив всё это чаем «Липтон», смотрит, как клоун поднимает тонкие нарисованные брови, и слушает, как он дрожащим тремоло выводит романсы.
А ее кожа, видимо, холодна. Это чувствовалось по тому, как она стояла, держа скрипку под подбородком. Ее юная фигурка словно сама была гибким музыкальным инструментом. По движению обнаженной правой руки, державшей смычок, ясно, что она понимала свое призвание – быть первой скрипачкой одного из лучших лондонских кафе – как современная женщина.
Тем временем на пятом этаже универмага «Сван» красивая манекенщица, выпускница школы моделей, спешила в лифт, чтобы переодеться. Услышав аплодисменты, она вдруг сделалась обычной женщиной и заторопилась, следя за своими шагами. Не слишком молодая, не слишком счастливая – но в ее облике вдруг проскользнуло что-то правдивое, какое-то мимолетное, но подлинное мгновение жизни.
Все эти сцены неподалеку от Чаринг-Кросс. Чаринг-Кросс – известная улица букинистов. Пыль от транспорта оседала на груды «Британской энциклопедии» у входа в книжные лавки, забивалась в трещины переплетов старых книг, продававшихся по шесть пенсов за штуку.
Напротив книжной лавки – магазин санитарных принадлежностей. В витрине лежали разнообразные резиновые изделия и запечатанные лекарства. Женщина средних лет, в черной соломенной шляпе и темной форме, свободной в плечах, вошла в магазин и передала мужчине в белом халате маленький обрывок бумаги. Это был вырезанный из еженедельника «Дейли Уоркер» фрагмент. «Дейли Уоркер» стоила один пенс. На обложке красовались серп и молот и надпись «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».
Продавец вложил в большой конверт пять темно-синих брошюр и отдал женщине. Она ушла, а бумажка прилипла к мокрому бетонному полу. На обрывке было напечатано: «Пособия для ограничения рождаемости. Бесплатно. „Наставление женам“, „Ограничение рождаемости“, „Польза и вред“, „Справочник для мужа и жены“, „Знания жены“ – пять полезных медицинских книг бесплатно вместе с иллюстрированным каталогом наиболее эффективных и безопасных средств для контроля рождаемости. Чаринг-Кросс, 95. Магазин санитарных принадлежностей».
У читателей «Дейли Уоркер» не было семейных врачей, как у читателей «Таймс», средний возраст которых, судя по некрологам, составлял шестьдесят девять лет. Подобный метод торговли санитарного магазина был вполне разумным способом заработка. Но сколько английских острословов сочувственно улыбнулись бы горькой шутке о современной бедности из третьесортной брошюрки? Резиновое изделие под названием «Гигиенический друг бедняка». Оно из прочной толстой резины и, управляемое при помощи специального устройства, могло быть растянуто и стать многоразовым средством для мужа, а в свернутом виде – пессарием для жены. «Может прослужить несколько лет. Самое подходящее и практичное изделие для людей с ограниченными средствами».
Японка вновь появилась в приемной Тойнби-холла с белым конвертом. Следуя за девушкой в голубом платье, миновала кабинеты для консультаций по вопросам воспитания детей, по вопросам труда и другие. Понедельник, но управляющего нет. И на прием тоже никто не пришел. В кабинетах было пусто. В глубине одного стоял стол, за которым в одиночестве сидела дама в пенсне и что-то записывала. В маленьком лекционном зале, где с сентября должны были начаться занятия, стояли пыльные табуреты, как в кафе перед рассветом. Августовский свет падал из окна, отбрасывая темные тени ножек опрокинутых табуретов на серую стену. Вокруг стояла тишина, которую невозможно было выразить словами.
В пристройке – каменная лестница с протертыми ступенями, темная и ненадежная. Поднимаясь по ней, ощущаешь прохладу. Слева приоткрыта низкая деревянная дверь, за которой слышен голос старухи. Потолок низкий, комната мрачная и темная. Черные, грязные столы и табуреты, на которых кое-где стояли простые белые чашки. В глубине сидели всего две женщины в передниках и громко разговаривали, слышалось эхо. Те, кто приходили в Тойнби-холл, могли выпить здесь чашку чая за два пенса.
– Здесь есть над чем поработать, – заметила японка.
– Но всё же это лучше, чем совсем ничего, – живо ответила девушка в голубом платье.
Японка подняла взгляд на заднюю часть высокого краснокирпичного здания, примыкавшего к внутреннему двору. Железные балконы, увешанные бельем. Здание, обвитое зеленым плющом, можно назвать главным домом. Узкие коридоры, закручивающиеся внутри, сохранились с тех пор,
