как в XIX веке Тойнби, пионер народного образования, построил это место. Окна со свинцовыми переплетами. На стенах коридоров, похожих на алтарную часть церкви, висело много фотографий. Девушка-гид с удовлетворением показывала их японке и объясняла:
– Это фотография, сделанная в 1930 году, а это – в прошлом году. В центре нынешний директор. – А потом: – О, здесь есть и японка!
Действительно, японка. Выпускница Женского университета Японии. Но в целом эти фотографии выглядели странно. Ни одной группы, окончившей курсы вечернего образования. Одни леди и джентльмены. На переднем плане ковер, а на заднем – аккуратно обвитый плющ; обитатели Тойнби-холла через несколько месяцев стажировки в социальной работе позировали для памятной фотографии с директором в центре.
Комната с высокими потолками и дубовыми панелями. На стене портрет Тойнби в натуральную величину, а на одной из панелей сияет красно-золотой эмалированный большой герб Лондона, очень британский на вид. «Таймс». «Дейли Мейл». «Дейли Миррор» – газеты, разбросанные на маленьком столике перед готическим окном. Ах… отсюда японка могла видеть, как в субботу после обеда джентльмен пил чай. Ковер глушил шаги. Сейчас здесь никого не было, но на столе, накрытом белой скатертью, уже были приготовлены места для восьми человек, которые когда-нибудь придут пить чай. Блестели серебряные ножи и ложки. Конфеты, сахар, молоко. Всё в изобилии, всё в чистоте.
– Это столовая для тех, кто здесь работает. (Здесь даже бывают порой студенты Оксфорда или Кембриджа, которые тратят в месяц астрономические суммы.)
Девушка отвела меня к угловому столику, развернула альбом и попросила оставить подпись.
На доске объявлений, выходящей на улицу, висело объявление о программе взрослого образования и еще один лист. Граф такой-то, которому пожаловано земельное владение (примерно в часе езды от центра Лондона), продает его вместе с домом на пятнадцать лет рассрочки. Желающим следует обращаться в контору.
За перекрестком Уайтчепел-стрит облик города постепенно менялся. Здания стали ниже. Двухэтажные деревянные дома выглядели шаткими. Улицы расширялись. Не было ни такси, ни собак, ни деревьев. Людей мало. Только солнце светило на город, который будто остался с выщипанными бровями. В дневном, слегка зловонном районе иногда проезжал омнибус, словно вырвавшийся из пустоты.
Напротив квартала возвышались белые железные ворота «Народного дворца», гордо запертые. На листке, прикрепленном к забору, было объявление о танцах и теннисе по цене в один шиллинг шесть пенсов в субботу вечером с семи. Это место – «Народный дворец», гордость Лондона, упоминаемая во всех путеводителях. Здесь должны были быть какие-то реальные удобства для народа.
Японка вошла через боковые ворота, и слева перед ней были два теннисных корта. Играли в настоящий теннис. Девушка в желтой спортивной форме и молодой человек в белых брюках и белой рубашке весело отбивали мяч. На объявлении у ворот было написано: аренда корта – два шиллинга в час. Телефон: Ист 1715, или уточните в конторе.
Вокруг никого не было. Японка увидела стеклянный потолок, похожий на теплицу. Там была чайная, и японка вошла внутрь. Солнце освещало множество пустых плетеных кресел. Под высоким стеклянным потолком и вокруг пальм в горшках сновали два воробья. В заведении была только стареющая женщина, которая подавала чай. Японка съела трехпенсовую булочку, наблюдая чучела птиц из британской Австралии. Воробьи закружили вокруг стола, пытаясь склевать крошки.
Место для хранения вещей и туалеты чистые. Жаль только, что у народа нет времени прийти сюда, чтобы воспользоваться удобными унитазами со смывом.
Сколько бы японка ни улыбалась, она не походила на красивую Золушку из любимой англичанами сказки. В этом дворце давно нет ни библиотеки, ни кружков по науке, искусству или промышленности. Вещи, которые даже в скромных рабочих клубах Москвы встречаются в изобилии, здесь отсутствуют. «Народный дворец» – каменное здание, которое вызывает жгучую зависть японских чиновников и полное удовлетворение мисс XX, пожертвовавшей деньги на постройку.
Когда японка подошла к воротам, мальчик с черным купальным костюмом в руках заплатил сторожу шесть пенсов. Купальня. Девушка в желтой спортивной форме выглядела красиво за арендованным кортом – два шиллинга в час.
По пустой жаркой улице вдоль железного забора шел продавец мороженого, толкая тележку с жестяными банками.
– Мороженое Джо! Мороженое Джо! Три пенса!
За витриной лавки, похожей на антикварную, множество книг. «Определи свою судьбу», – гласила надпись. Были даже книги по хиромантии. С веревок свисали картонные ценники.
«Используйте библиотеку» – надписи крупными буквами.
Антикварная лавка в Ист-Энде будто больна подагрой. Буквы дрожат.
Из литейной мастерской с железной крышей стекала смесь черной грязной воды и конского навоза, скапливаясь в ямках на тротуаре.
Старый бетонный забор, скрывающий непонятно что.
Жаркое летнее солнце высоко стоит над человеческими делами и заботами. Прямые широкие улицы пусты. Что тут едят, как одеваются? Ресторанов и магазинов одежды здесь нет.
Сзади единственный крупный парк в Ист-Энде – Виктория-парк.
В парке деревья.
Они зеленые. Под деревьями скамейки. На одной из них свернулся и спал мужчина, положив голову между руками.
Старик с пустым ртом, без трубки, рассеянно смотрел под ноги.
Стояли старушки, молча пытаясь впитать скупое летнее лондонское солнце. В солнечном свете воздух имел особенный запах.
Круглый пруд. Мелкий, дно – песчаное. Дети играли, стоя в воде по колено.
В парках Вест-Энда вроде Кенсингтонских садов тоже такие пруды. Днем на поверхности плавали игрушечные яхты, и это напоминало доки Лондона XVIII века. Белые паруса яхт подчеркивали разноцветные наряды матерей.
В пруду Виктория-парка болезненные дети со впалыми щеками, у которых не было игрушек, плескались ногами или били по воде, брызгаясь, палками. Они не смеялись. Белое белье девочки, взрослой не по годам, намокло. Грязные пятна разошлись до ягодиц серыми разводами. Мальчик, на вид лет десяти, стоя в воде, пытался ударить второго, более высокого. Тот схватил его за волосы и пытался бросить в воду. Оба визжали. На берегу валялась красная целлулоидная коробка из-под мыла.
К пруду вела аллея, обсаженная деревьями. На корнях одного сидел мальчишка в шортах. Перед ним – ботинки, связанные шнурками.
Рядом сидел другой мальчишка помладше и при этом низким хриплым голосом что-то говорил.
– Что сказал? Стукну!
Второй говорил таким же низким хриплым голосом, натягивая носки.
К деревянной коробке были прикреплены четыре кольца из железных полосок. Через них была протянута веревка. В коробке лежал сморщенный малыш с поперечной морщиной на лбу. Лица и младенца, и детей постарше напоминали перевернутые русские балалайки: острые, не человеческие, поражавшие наблюдателя.
Темный, густой, мрачный цвет кожи, особенно заметный вокруг ушей и большого, недоедающего рта, – плод бедности Восточного Лондона. Дети сами об этом не знали. Пока в богатом Лондоне рос знаменитый
