Но входные двери с латунными ручками и окна на улице хранят особую тишину. Они словно демонстрируют, что это дом англичанина, куда не войдешь без рекомендации. Он отличается и от советского понятия жилища, и от представлений Ле Корбюзье о доме. Для большинства уважаемых английских мистеров и миссис дом – это ячейка нации, подобно тому, как для некоторых японцев семья – ячейка государства; и у себя дома они думают и делают всё хорошее и всё плохое, но не по-китайски крикливо и не по-японски нервно, а именно точно. Они четко разделяют то, что можно показать на публике и что должно остаться внутри, и делают это с технически выверенной точностью, никогда не ошибаясь в пропорции.
Колечко на мизинце блеснуло в ярком свете. Перед японкой поставили жареную дуврскую камбалу с лимоном.
Жареную камбалу из Дувра можно есть хоть с головы, хоть с хвоста – главное, не разуваться за столом, как в Японии (чтобы не нарушить британский этикет). Рыбу принесли свежую. В желудке пусто. Когда с одного бока аккуратно снималось мясо, появились красивые кости. Но японке показалось, что между костями, на фоне ярко-желтой лимонной кожуры, мелькнул крошечный силуэт самолета. Вода Дуврского пролива сверху, сквозь туман, казалась серой и фиолетовой. Каждый день над поверхностью моря скользят тени самолетов. Тень проходит сквозь толщу воды и ложится даже на тела плавающих рыб. Подняв вилку, японка какое-то время остро чувствовала присутствие современного самолета в теле рыбы посреди Лондона. А потом перевернула кусок и с особенной нежностью доела рыбу.
Грохот бурильных машин бил по барабанным перепонкам, горячий воздух дрожал, будто белое пламя.
Справа на Уайтчепел-стрит тянулся траншеей раскопанный и заваленный бетонными блоками участок дорожных работ. Омнибусы, грузовики, телеги. Все движутся медленно, будто утратив чувство времени под нестерпимый шум.
На улочке тянулись ряды лотков. Бананы, дешевые сладости, поношенная одежда, пуговицы и шнурки, пыль, обрывки старых газет, куски веревок, окурки – всё это валялось на тротуаре вдоль главной улицы, там, где чинили дорогу. Мимо шла хозяйка с ребенком на одной руке и сумкой в другой. Юная продавщица лет восемнадцати, нарумяненная и напудренная, спешила по делам. Мальчик в клетчатой хлопчатобумажной рубашке нес жестяную банку и тянул за руку младшего брата, одетого в такую же рубашку. Оба без шапок. Их мягкие рыжеватые волосы сияли на субботнем августовском солнце. В витрине корсетного магазина лежали запыленные старомодные корсеты на завязках, розовые – такие не встретишь в респектабельных районах.
Тротуары забиты людьми, которые спешат под грохот бурильных машин. Мужчины в рваной одежде, с поношенными кепками и котелками, сдвинутыми на затылок, без воротничков, стояли по двое-трое и безучастно смотрели на толпу работающих. Зарегистрированных безработных в Великобритании – около 1 260 000.
На выборах лейбористы обещали народу: «Лейбористская партия обязуется немедленно заняться практическим решением проблемы безработицы». Были выдвинуты проекты по ее ликвидации на годы вперед, продлены сроки выплат детских и пенсионных пособий. Однако, согласно статистике, только за июль лейбористы отказали в выплатах по безработице более чем пяти тысячам человек – большему числу людей, чем при консерваторах. Британский конгресс тред-юнионов вправе отказывать в поддержке, ссылаясь на тонкие психологические основания: «не ищет работу всерьез». По соглашениям тех же тред-юнионов железнодорожникам, ткачам хлопка и шерсти, шахтерам урезали зарплаты на несколько процентов «ради поддержки национальной промышленности». Пока рабочим снизили жалованье на два с половиной процента, годовая зарплата секретаря тред-юниона железнодорожных служащих, мистера А. Дж. Уоркдена, выросла с двухсот пятидесяти до тысячи фунтов.
Когда японка свернула на Коммершал-стрит, людской поток поредел. Грохот машин оставался далеко позади, там, где духота дрожала. Чуть поодаль справа виднелся старомодный фонарь. На нем черные буквы: «Тойнби-холл». Это знаменитый центр британского движения «сеттльментов», учрежденный выпускниками Оксфорда и Кембриджа. На темных воротах под сводом висит старое порванное объявление о сборе пожертвований в пользу летней школы для бедных детей. За воротами открывался внутренний двор. Его окружают стены, густо оплетенные зеленым плющом. Стрелка с надписью «Бесплатная консультация для бедных» вела за здание.
Во дворе и у стойки регистрации никого не было. За ней тянулся узкий коридор, по которому шла женщина с метлой. Японка окликнула ее и передала длинный белый конверт. Через некоторое время из глубины темного коридора вышла другая женщина со смышленым выражением лица. Она поговорила с японкой и ушла, затем вернулась, держа белый конверт.
– Сегодня суббота, никого уже нет, так что мы не можем вас принять. Приходите в понедельник.
– Значит, по субботам после полудня у вас выходной?
– Да, мы закрыты.
Вот как! Оказалось, что вместе с банками и конторами выходной и у благотворительных учреждений. Стоя во дворе, японка глядела на старый плющ, и тут за окном со старинной решеткой она заметила белоснежную скатерть. Над скатертью виднелся джентльмен, читавший газету и попивавший послеобеденный чай.
Значит, суббота – выходной. Бедняки Лондона, наверное, уже знают об этом и не приходят в «Тойнби-холл» в выходные, а выбирают другой день – просят отгул или уходят пораньше с работы. Но японка, повидавшая Москву, не столь терпелива, как лондонцы.
Выйдя за ворота, на уличной доске объявлений она увидела афишу программы образования для взрослых, которая должна была начаться 23 сентября. Экономика, литература, история, английский, французский, немецкий языки, театр, ораторское искусство, изобразительное искусство, музыка, народные танцы, первая помощь. За один предмет брали пять шиллингов. Слово «экономика» было написано средневековыми готическими буквами.
Видны брюки. Поверх, прямо на голое тело, накинут рваный плащ. Это мальчишка лет четырнадцати, он стоял на углу. Рядом – пожилой мужчина в котелке. Он снял шляпу, заглянул внутрь, почесал голову. Затем снова надел ее. Тьфу! Плюнул на землю. Вскоре полуголый мальчишка медленно побрел к полуразвалившемуся деревянному забору. Там груда битого кирпича. Мальчишка скрылся, и теперь его уже было не увидеть с улицы.
Около шестидесяти процентов прохожих устремлялись внутрь. Дешевый магазинчик шестипенсовых товаров на углу Уайтчепел-стрит. Поток покупателей заходил в четыре двери, выходившие на две улицы, и шум бурильных машин с главной дороги разносился над горами сладостей. Ложечки, ножи, ситечки для чая, косметика, блокноты, карандаши, разные мелкие украшения – и даже дешевые книжки в ярких обложках, на которых мужчина с пистолетом борется в красной спальне с женщиной в ночной сорочке. Всё это можно было купить за один-два серебряных трехпенсовика – за гроши, заработанные натруженными пальцами.
В тесном магазине стоит тяжелый запах, запах пота европейцев. В отделе очков неподвижно пылится чепец викторианской эпохи. У прилавка с ожерельями девушка в белой блузке внимательно разглядывает украшения, выбирая. Вероятно, она отказывала себе в
