батько, ты писал, что тебя очень огорчает то, что у меня занятия стоят на втором плане, а «литература» на первом. Это не совсем так. Я, действительно, последние две недели полностью посвятил писанию брошюры «О раскрепощении женщин Узбекистана», теперь я эту работу уже закончил и отдал сей труд печатать на машинке, через пару дней понесу на суд в издательство. Поверь мне, что этим делом я занимался не из любви к святому искусству, а исключительно из материальных соображений. Мне пришлось прочесть целую [гору] литературы – скучнейших 20 книг, отчетов, докладов, циркуляров, и писал я с чувством величайшей тошноты. Брошюру эту могут не принять, тогда это будет более чем печально, но если примут, то окажет мне (нам) материальное подспорье месяца на полтора-два, а там дальше видно будет. Пока же я приступаю к занятиям и буду стараться наверстать потерянные две недели (это нетрудно сделать). Что ж я делал все это время – писал до тошноты, и больше ничего. Материальные дела наши, откровенно говоря, обстоят неважно. Я одолжил несколько червонцев на длительный срок у Вити[71], когда разбогатею, отдам ему. В отношении приискания постоянной работы ничего определенного нет, всё в области неоформленных обещаний. Комната наша лучше, чем прошлогодняя (в Вешняках), удобней в смысле сообщения, но все же хорошей ее никак назвать нельзя, особенно неприятно то, что от трамвая нужно ходить 15 мин. пешком, ну да это пустяки. Так что, батько, ты не думай чего – занятия свои я вовсе не думаю отодвигать на задний план, а если теперь две недели не занимался, то это, как теперь выражаются, «экстраординарные меры», я приложу все усилия, чтобы в этом году закончить курс. Ну вот это часть, так сказать, официальная, перехожу к части второй. Батькося, хоть я тебе и не писал, но не думай, что оттого, что забыл тебя – по несколько раз в день я думаю о том, что у тебя слышно, как твое здоровье, настроение и все такое, а в последнее время я как-то здорово по тебе соскучился, очень хочется тебя видеть, и при этом почему-то, когда я думаю, что ты приедешь, то представляю, что я, как в детстве, сяду к тебе на колени и буду трогать твои колючие усы, ну да ладно, чего там. Батько, что у тебя слышно, как с уходом из института? Не вздумай вдруг оставаться в нем и продолжать спускаться в шахту. Теперь химики в таком фаворе, что ты без труда найдешь себе работу в другом месте, ей-богу, не бойся. Да, относительно института – стеклодув все время болел, лишь пару дней назад пришел на работу, заказ взял, обещал исполнить в ближайшие дни, жаловался, что денег от вас еще не получил, аппараты, говорит, выслал в самом начале октября. Батько, так ты мне напиши письмо и подробно расскажи о себе и своих планах. Слышишь? Были мы с Галей в театре, смотрели «Дни Турбиных»[72], игра хорошая, но пьеса мне очень не понравилась, уж больно тенденциозно выведены белые офицеры – все сплошь благородные, добрые, честные, смелые, а если и выведен один жулик (адъютант Шервинский), то он такой добряк, что на него невозможно сердиться, и если есть один полностью отрицательный тип Тальберг, то он немец, а русские все ангелы; очень глупо. Ну-с, что сказать еще про себя? Настроение у меня хорошее, семейная жизнь протекает хорошо. Я доволен ею, немного страшновато, когда начинаешь задумываться о «больших мелочах жизни», о вопросах материальных, но ничего, думаю, что не пропадем, как-нибудь да будет. Читать я ничего не читал в это время из-за отсутствия времени – если не считать чтением отчет Всесоюзного совещания по улучшению труда и быта женщины Востока[73] и пр〈очие〉 прелести. Получил от мамы на днях письмо и посылку. Здоровье и настроение у ней неважные, плохо ей, бедной, в Бердичеве. Относительно постоянной работы для меня, Надя хочет убедить Лозовского взять меня в качестве второго помощника для одной очень интересной штуки – он пишет теперь капитальный труд «о стачечной стратегии»[74]. Нужно прочесть громадную литературу, классиков марксизма, историю всего рабочего движенья; в этом деле ему помогает Надя, а так [как] работы много, то она хочет и меня присоседить; вряд ли это выйдет, а жаль, и интересно очень, и денежно. Ну ладно, батько родной мой, буду кончать, уже 2 часа ночи. Пиши же мне поскорей. Будь здоров. Крепко тебя целую, твой Вася.
Привет Ольге Семеновне.
3 ноября
29
[Ноябрь 1928, Покровское-Глебово]
Дорогой батько, мы скверно переписываемся. На мое большое письмо ты даже не ответил. Ты написал мне, но это нельзя считать письмом, т. к. ты ни словом не обмолвился о себе, о своем здоровье, настроении, планах. Неужели, батько, дорогой мой, ты не знаешь, как меня все это интересует? Или, может быть, ты не получил моего письма? Дорогой мой, напиши мне поскорей, прошу тебя. Поручение твое я выполнил – мне выдали недосланные книжки Горького и одну книжку «Красной нови», второй «Красной нови» в конторе не было, и ее вышлют вам почтой со склада. Книги я вам пошлю в понедельник.
Ну, теперь расскажу о себе. Я занимаюсь – в лаборатории, посещаю лекции, в общем, вошел в занятия. С литературой пока покончил – сдал все рукописи в редакции и жду решения своей судьбы. Галя в понедельник уезжает в Киев, так и не дождавшись решения своей судьбы в Моск〈овском〉 университете. Если все ж таки в конце концов из университета получится положительный ответ, она приедет в Москву после Рождества. Батько, так ты напиши, чуешь? У меня здесь произошла неприятная история, мне хотелось бы узнать твое мнение по этому поводу. Дело вот в чем: я сохраняю хорошие отношения с Сережей, я знаю все его пороки и недостатки, но знал их я еще, когда он был мужем Нади, и если считал возможным быть с ним знакомым тогда, то могу это делать и сейчас. Познакомил я с ним и Саррой Абрамовной[75] Галю и несколько раз был у них с ней. Это стало известно «родственникам» – мама (это меня особенно огорчило) написала Наде – «выгони их». Вчера Надя предъявила мне и Гале (в весьма грубой форме) ультиматум: или она, или Сережа. Я ей ответил, что свои дружеские отношения с ней ценю больше, чем отношения с Сережей, но что предложение, сделанное в такой форме, я не приемлю и обещать поссориться с Сережей не могу. После этого мы, мягко выражаясь, расстались. Вся эта история мне очень
