Сидран, было его сердце, его едва не линчевали за предательство сербского народа. А также потому, что он молчал и не вносил вклад в справедливую борьбу сербского народа.
Сегодня, на примере случая со Стеваном, я вижу, что моя мать не права, когда говорит мне:
– Прошу тебя, молчи, не лезь, вылитый отец.
Молчи не молчи, результат один. Они знают твои мысли. Это не так, как во времена Владо Петровича, когда можно было получить за то, что у тебя на сердце. Сегодня пощады нет. Ты виноват, если не произнесешь вслух то, что они хотят услышать. Если молчишь, то ты на стороне врага. Или, еще хуже, если ты не с ними, ты против них.
Люди на Балканах страдали в любом случае. Хотя, правда, в основном из-за русского дерьма. Американский пирог присутствует в меню лишь с недавнего времени. А больше всего страдали, когда им казалось, что это происходит из-за их собственного дерьма. И в жизни, и в литературе.
Абдула Сидран страдал не много. В 1970-х годах он написал рассказ «Отец – это рушащийся дом». Из-за фразы «Я больше люблю русское дерьмо, чем американский пирог» он готов был пострадать. Предлагал властям стать их врагом, но получил отказ. Он не подходил им в этой роли.
В редкие минуты смелости Сидран пробирался в кафе «Парк», куда приходил из закусочной «Самек» на Скендерии. В этом богемном заведении он получал вдохновение и набирался смелости, чтобы с периферии просочиться в центр. Решение Бранко Микулича не воспринимать Сидрана как врага исходило именно оттуда. Генералы ЮНА[59] часто проводили время в «Парке».
Они с недоверием приглядывались к Сидрану, и только один усатый официант услышал однажды их разговор:
– Исключено, Милутин, – говорил генерал своему коллеге генералу. – Этот малый не тянет на врага государства! Хочешь, чтобы люди потешались над нами?
Глава Центрального комитета боснийских коммунистов через усача-официанта узнавал много важного. О том, что Сидран не может быть врагом государства, он знал еще до того, как генералы послали в Белград рапорт с отказом от услуг Сидрана. Однажды усатый официант доложил в ЦК, что какой-то коллега по литературному цеху Сидрана прямо посреди кафе «Парк» спросил, почему Тито красит волосы.
Микулич не знал, что делать после этого инцидента, и в результате того поэта избили в полицейском участке Логавина.
– Пиши стихи, мать твою, а не оскорбляй товарища Тито! Видишь, Хамо, нет чтобы воспевать красоты природы, он насмехается над маршалом. – Полицейские то перекусывали, то избивали пьяного поэта.
Американский пирог или русское дерьмо
5 мая 1995 года
Сидран, после того как его не приняли во враги, продолжил жизнь сараевского поэта. Если он пропускал понедельник и не пил, то чувствовал себя как партизаны Тито, отражающие и побеждающие шестое и седьмое наступления противника, вместе взятые. Он вопросительно заглядывал в глаза своим друзьям и знакомым, но они не могли ему помочь. Таращил глаза, задерживая водку во рту. Друзья его понимали, но беспомощно пожимали плечами.
В конце семидесятых я встретил Сидрана в буфете телевидения Сараева. Я узнал тот самый взгляд.
Он сказал мне:
– Не вздумай обращаться к кому-то другому, чтобы писал тебе сценарий. Лучше меня не найти!
У него была борода, как у одного скрипача в Горице. Однако за этой неприятной маской я обнаружил дрожащего человека. Он рассказывал о событиях, происходивших в его голубятне во Вратнике[60]. Однажды на эту голубятню попала какая-то крестьянская девушка. Позже ее изнасиловала вся улица. Так Шинтор, местный бандит, готовил эту несчастную к итальянской «экспедиции»[61]. Молодой Сидран влюбился в эту женщину, и все усложнилось. Я сказал ему, что это всего лишь один эпизод, а фильм – это как строительство дома или целого здания. Для этого требуются фундамент, этажи, коридоры, окна и крыша.
Он с трудом написал рассказ «Помнишь ли ты Долли Белл?». Из этой интересной истории я сделал технический сценарий. Каждое добавленное мной слово к сорока страницам Сидрана было для него оскорблением. Особенно ему не нравилось добавление персонажа – отца из рассказа «Отец – это рушащийся дом». Это напоминало ему о неприятностях, преследовавших его на протяжении многих лет. Он представлял себе занятия кинематографом как облегчение, а не усугубление проблем. Обнаружив, что в сценарии я противопоставил гипноз марксизму, он был готов забыть о своей карьере в кино. Пригласил меня к себе домой для дружеского переубеждения. Там оказались поэты Марко Вешович и Иван Кордич. Эти сараевские литераторы были более известны тем, что каждое утро могли не проснуться в своих гостиных, чем своими литературными достижениями. Не из-за наследственной склонности к суициду, а потому, что даже секретари-машинистки на предприятиях писали лучше них. Они подробно объясняли мне, почему то, что я написал, плохо для кино. И делали это настолько убедительно, что я им почти поверил. Единственное, чего я не знал, так это почему они не помогли себе и не написали что-то такое, запоминающееся. Я кивал, соглашаясь с замечаниями этих парней. Ушел и не послушался их.
Я сделал «Долли Белл» по своей мерке.
Фильм снимался в восьмидесятых годах, после смерти Иосипа Броза Тито. Рокеры распевали: «Я люблю девушек в летних платьях»[62]. Повсюду разливалось заразительное чувство свободы. У Горана Бреговича уже был альбом в стиле «Новой волны». Желая прожить сто лет, он написал песню, в которой выразил отвращение к столетним. Появление группы "Zabranjeno pušenje"[63] и Элвиса Куртовича стало поистине революционным событием. Эта поп-музыка позволила наследникам «Травницкой хроники» и «Моста на Дрине» увидеть себя в своих произведениях, словно в зеркале. Таксисты, мясники и уличные продавцы чевапчичей с удовольствием смотрели «Сюрреалистов»[64]. Они и представить не могли, что на самом деле смотрят на самих себя.
Сидран все чаще ходил в кафе «Парк». Перестал пить водку, навалился на виски. Тем временем он стал сценаристом кино и телевидения. Драма «Путешествие угрей в Саргассово море»[65] с треском провалилась. Многие утверждают, что режиссер Слободан Праляк из этих режиссерских провалов пестовал свои генеральские обиды и в конце концов во время войны разрушил старый мост в Мостаре.
Во время съемок «Долли Белл» Сидран не появлялся. Обиженный тем, что фильм снимался всего лишь по его идее, а не по сценарию, он погрузился в роль Бетховена. Он передал мне через сараевский «Вен»[66], что я всего лишь Герберт фон Караян. Он никак не мог понять разницу между поэтическим порывом и сценарием. Где-то в середине съемок, после
