уровень мотивации к познанию – когда человек хочет понимать все, не потому что «нужно», а потому что невыносимо не знать. При этом важно, что дело вовсе не в том, чтобы быть хорошим сразу во всем. Речь идет о типе мышления, в котором границы – вещь договорная, а таланты – не привилегия, а особый способ быть в мире.
Иногда такие люди живут с ощущением внутренней раздвоенности. Общество жаждет определить их, а они на это не подписывались. Ограничения вызывают у них скуку, скука рождает протест, протест – новые формы. Порой у них накапливается множество начатых дел, набросков, эскизов, навыков, связей. Это попытка объять реальность разными способами, не поступаясь собой ни в одном из них.
Гений с многоликим талантом почти всегда сталкивается с ощущением внутреннего расслоения: заниматься можно всем, но нельзя – сразу. Приходится отказываться. Постоянно. Либо от одной роли, либо от иной жизни, либо от части своих возможностей. Он страдает от нехватки времени, от невозможности быть «везде» и «вовремя». Он регулярно сталкивается со скепсисом: общество любит специалистов, а не «тех, кого слишком много». Ему говорят: «Определись». Но определиться – значит отказаться. А отказаться – значит изменить себе.
К тому же многоталантливый человек часто живет в состоянии завышенных ожиданий от самого себя. Раз я могу – я должен. Раз дается легко – нельзя жаловаться. Он редко позволяет себе усталость и сомнение: слишком велик список «того, что я еще не успел». И внешне блестящий путь оборачивается внутренним перегревом.
Такова цена. Иногда – чувство одиночества. Иногда – хроническое недовольство собой. Иногда – усталость от необходимости быть ярким, интересным, продуктивным, разным. Гению с многоликим талантом почти невозможно «просто жить» – он почти всегда что-то созидает, пробует, начинает заново.
Но вместе с этой ценой приходит и награда – особая полнота восприятия мира и себя в нем. Жизнь гения многогранна, как призма, и даже если сверкает не вся ее поверхность – свет, проходящий сквозь нее, всегда особенный.
Можно ли сказать, что бог одаряет таких людей «во всем»? Или, может быть, он наделяет их другим – способностью к интегральному видению? На что бы они ни посмотрели, им хочется додумать, докопаться, переделать – и неизбежно создать из этого нечто новое. Это не столько сумма навыков, сколько энергия мышления, которая прорастает сквозь любую деятельность, чем бы она ни была. Всякое дело – лишь повод для проявления этой силы.
А теперь можно задать себе вопрос. Бывало ли у вас так, что вы чувствовали внутреннюю тягу пробовать себя сразу в разных областях – и иногда казались себе слишком рассеянным, слишком «неопределившимся»? Вас радовал результат в одном деле, но в уголке сознания уже постукивала мысль: «А если попробовать что-то совсем другое?» Было ли ощущение, что вам скучно долго быть кем-то одним – что настоящее удовольствие вы получаете от пути, а не от закрепленного ярлыка вашей специальности?
Если да, возможно, вы тоже принадлежите к тем, в ком не один талант, а кое-что более редкое: потребность раскрыть себя не в чем-то одном, а в способе быть разным, не теряя целостности.
Многоталантливость – это вызов. Но, если его принять, можно начать жить не по формуле, а по собственному закону.
И быть может, в какой-то момент вы вдруг поймете, как Кэрролл, что и в формуле, и в сказке кроется одна и та же красота!
Мы – это то, что говорим о себе! Как звучит гений изнутри?
Гениев можно описывать как угодно: ярлыками эпох, каноническими терминами, критическими обзорами. Но интересней – послушать, что говорят они о себе сами. Каким голосом звучит их внутренний миф? Где самоуничижение – а где тщательно обустроенное тщеславие? Какие роли себе прописывают те, кто мог быть кем угодно?
К примеру, Вольтер терпеть не мог, когда его называли величайшим поэтом или остроумным сатириком. Это его раздражало, как поверхностная похвала пронырливому актеру. Его честолюбие кричало о другом. Он хотел быть признанным фундаментальным мыслителем, разумом эпохи, естественным философом в смысле Ньютона, а не анекдотической театральной фигурой при королевском дворе.
Да, гении не терпят ярлыков. Для них любое определение – слишком узко, любые рамки – слишком прямолинейна, даже если это рамки признания. Сужение до одного таланта воспринимается не как комплимент, а как унижение, будто все остальное – лишь фон или случайность.
Многие из них открыто возражали, когда их назначали «главным» кем-то в одной области: поэтом, философом, музыкантом. Они видели в себе нечто более масштабное – и болезненно реагировали на попытку сократить их к одной строке в энциклопедии.
Когда Джорджа Гордона Байрона называли величайшим поэтом своего времени, он обычно не выражал благодарности. Его ответ был почти вызывающим: «Вероятно, не было, нет и не будет человека, который умел бы так искусно плавать, как я».
Это могло звучать как ирония. Однако это была самость. Байрон отказывался быть редуцированным до «голоса эпохи» – и предпочитал образ спортсмена: гибкого, сильного, свободного пловца. Он утверждал себя не как образец культуры, а как фигуру действия. Физическое превосходство, скорость, грация – это был его внутренний монумент. Поэзия – не вершина, а побочный продукт той энергии, что не помещалась в тело.
Жан де Лафонтен, чьи басни стали жемчужинами французской литературы, вовсе не гордился ими больше всего. Напротив – когда критики восторгались баснями, но прохладно относились к его героическим пьесам, он кипел: «Некоторые люди посоветовали мне сейчас опубликовать то, что у меня осталось от этих “пустяков”, чтобы не дать любопытству их угаснуть, ведь оно только в самом разгаре».
Для Лафонтена проза и драма были вершиной. Басни – забавные упражнения, в которых он чувствовал себя как взрослый среди детских игрушек. Он не простил публике, что не его любимый образ самого себя выбрали они как «главный». Ему хотелось быть увиденным в области, где он сам видел свое величие, – в высокой драматургии. История распорядилась иначе.
Стендаль – еще один гений со множеством талантов. Он писал под десятками псевдонимов, предпочитал путешествовать инкогнито, заводил романы, скрывая имя. Даже став признанным автором, он чувствовал, что его суть – не в одном образе. Стендаль утверждал в записях, что каждый его роман – это отражение черты характера, но не личности.
«Роман – это зеркало, с которым идёшь по большой дороге. То оно отражает лазурь небосвода, то грязные лужи и ухабы. Идёт человек, взвалив на себя это зеркало, а вы этого человека обвиняете в
