Во время моей последней прогулки я вновь и вновь останавливался, чтобы еще раз вглядеться в эти красоты, и старался навсегда сохранить в памяти те образы, которые, я знаю, со временем рано или поздно должны поблекнуть. Формы апельсинного дерева, кокосовой пальмы, других пальм, мангового дерева, древовидных папоротников, банана в отдельности отчетливо останутся в памяти, но тысячи красот, объединяющих их в одну целостную картину, должны изгладиться; однако и от них останется в сознании, точно сказка, слышанная в детстве, картина, полная смутных, но удивительно прекрасных образов.
6 августа. После полудня мы вышли в море, намереваясь взять курс прямо к островам Зеленого Мыса. Однако неблагоприятные ветры задержали нас, и 12-го мы вошли в гавань Пернамбуку, большого города на побережье Бразилии, под 8° южной широты. Мы бросили якорь с внешней стороны рифа, но через некоторое время на борт к нам явился лоцман и ввел нас во внутреннюю гавань, где мы остановились у самого города.
Пернамбуку выстроен на узких и низких песчаных берегах, разделенных мелкими солоноводными каналами. Три части города соединяются между собой двумя длинными мостами, построенными на деревянных сваях. Все части города одинаково отвратительны; улицы узкие, плохо мощеные и грязные, дома высокие и мрачные. Период сильных дождей еще не совсем окончился, отчего вся окрестность, почти не поднимающаяся над уровнем моря, была затоплена водой, и мне ни разу не удалось совершить длинной прогулки.
Плоская болотистая местность, на которой стоит Пернамбуку, окружена на расстоянии нескольких миль полукругом низких холмов или, вернее, обрывистым краем местности, возвышающейся, быть может, на 200 футов над уровнем моря. Старый город Олинда стоит на одном конце этой цепи. Однажды я взял челнок и поехал туда вверх по одному из каналов; я убедился, что старый город вследствие своего расположения и приятнее, и чище, чем Пернамбуку.
Я должен здесь отметить одно обстоятельство, случившееся в первый раз за все время нашего почти пятилетнего странствования, а именно: я натолкнулся на нелюбезное отношение: в двух домах мне сердито отказали, и только в третьем я с трудом получил разрешение пройти через сад к одному невозделанному холму, чтобы окинуть взглядом местность. Я рад, что это произошло на земле бразильцев, ибо я не питаю к ним добрых чувств: это вместе с тем земля рабства и, следовательно, нравственного унижения. Испанец устыдился бы самой мысли об отказе в подобной просьбе или о грубом обращении с чужеземцем. Канал, по которому мы ехали в Олинду и возвращались обратно, был окаймлен с обеих сторон мангровыми деревьями, которые, точно миниатюрный лес, поднимались из жирных илистых берегов[375].
Ярко-зеленая окраска этих кустарников всегда напоминала мне буйную траву на кладбище: и кладбищенская трава, и мангровые питаются гнилостными испарениями, но первая говорит о смерти минувшей, а последние слишком часто предвещают ее.
Самым любопытным из того, что я повидал в этих местах, был риф, образующий гавань[376]. Я не думаю, чтобы в целом мире нашлось другое естественное сооружение, производящее впечатление такой искусственности. Он тянется на несколько миль по совершенно прямой линии, недалеко от берега и параллельно ему. Ширина его колеблется от 30 до 60 ярдов, поверхность ровная и гладкая; он сложен твердым песчаником с неясно выраженной слоистостью. Во время прилива волны перекатываются через него, а при отливе верхняя часть его остается сухой, и риф можно принять за волнорез, воздвигнутый циклопическими строителями.
На этом побережье морские течения обнаруживают тенденцию наносить и откладывать перед берегами длинные косы и отмели рыхлого песка; на такой отмели стоит часть города Пернамбуку. В былые времена одна из таких длинных кос оказалась консолидированной, пропитавшись известковыми веществами, а затем постепенно поднялась; наружные рыхлые части во время этого процесса были смыты морем, а цельное ядро сохранилось, и его-то мы и видим теперь. Хотя на крутые внешние края этой каменной стены день и ночь бросает свои мутные от осадков волны открытый Атлантический океан, но даже самым старым лоцманам не известны никакие предания о том, чтобы риф менял свой вид.
Эта долговечность – в высшей степени замечательный факт его истории; она обусловлена наличием плотного, в несколько дюймов толщиной, слоя известковых веществ, целиком образованного в результате последовательного нарастания и отмирания маленьких моллюсков Serpula, а также некоторого количества морских уточек и нуллипор[377]. Эти нуллипоры, твердые, очень просто организованные морские растения, играют аналогичную и весьма важную роль в защите верхней поверхности коралловых рифов, лежащей в бурунах и позади них, там, где настоящие кораллы во время роста массива наружу гибнут под действием солнца и воздуха. Эти ничтожные органические существа, особенно Serpula, оказывают величайшую услугу жителям Пернамбуку: без их защиты песчаниковая отмель уже давно была бы неизбежно размыта, а без отмели не было бы гавани.
19 августа мы окончательно покинули берега Бразилии. Слава богу, мне никогда больше не придется бывать в этой стране рабства. И по сегодняшний день, если я слышу отдаленный вопль, он с мучительной живостью напоминает мне те чувства, какие я испытал, когда, проходя мимо одного дома в Пернамбуку, слышал жалобные стоны, и мне только и оставалось думать, что там пытают какого-нибудь несчастного раба; но при этом я сознавал, что беспомощен, как дитя, и не в состоянии даже протестовать. Я подозревал, что то были стоны истязаемого раба, ибо в другом подобном случае я знал, что это было именно так. Под Рио-де-Жанейро я жил напротив одной старой дамы, которая держала у себя в доме тиски, чтобы давить ими пальцы своих невольниц.
Я останавливался в одном доме, где молодого слугу-мулата ежедневно и ежечасно так ругали, били и мучили, что это привело бы в отчаяние и самое терпеливое животное. Я видел, как маленького мальчика, лет шести или семи, трижды ударили хлыстом (прежде чем я успел вмешаться) по обнаженной голове за то, что он подал мне воду в не совсем чистом стакане; я видел, как отец его весь дрожал от одного только взгляда своего хозяина. Все эти жестокости я наблюдал в испанской колонии, а испанцы, по общему мнению, обращаются с рабами лучше, чем португальцы, англичане и другие европейцы. В Рио-де-Жанейро я видел негра, который боялся отвести удар, направленный, как он полагал, ему в лицо. При мне один добросердечный человек собирался разлучить навсегда мужчин, женщин и малых детей многих семейств, проживших вместе долгие годы.
