сотрудников НКВД, подвергнутый пыткам, дал уличающие показания, обвинив в попытке покушения Ягоду. Следы ртути были неожиданно найдены в бывшей квартире Ежова (в Большом Кисельном переулке), в его новой квартире (в Кремле) и на его даче (в Мещерино); все эти помещения были проветрены, и следы ртути исчезли. Никто не объяснил, как удалось отравить эти места жительства, недоступные для посторонних. Однако Ежов отныне регулярно делал анализ мочи и менял свои кабинеты в здании НКВД[2721]. Говорили, что он добирался до своего лубянского кабинета запутанным путем — сперва на пятый этаж, оттуда на первый, затем на третий, — словно бы подвергался угрозе в стенах подчиненного ему учреждения[2722].
Мог ли этот спившийся, дряхлеющий, напуганный лилипут стоять во главе советской госбезопасности? Разумеется, Ежов был всего лишь орудием. Вовсе не он — и вовсе не мятежные военачальники, как в Испании, — был зачинщиком массового насилия в СССР[2723]. Однако Сталин неустанно понукал его: «Т. Ежову. Очень важно. Нужно пройтись по Удмуртской, Марийской, Чувашской, Мордовской республикам, пройтись метлой»[2724].
Генерал Александр Герасимов, еще в царской России возглавлявший петербургскую охранку, за всю свою карьеру всего один раз встречался с Николаем II; служба в тайной полиции считалась необходимой, но необязательно почетной работой. С тех пор все изменилось: в 1935–1936 годах Ежов приходил в кабинет к Сталину каждый месяц, порой даже не один раз. В период с января 1937 по август 1938 года, когда у Сталина набралось 333 приемных дня, Ежов был у него на приеме 288 раз, в этом отношении уступая только Молотову. При этом неизвестно, сколько раз они встречались на Ближней даче и говорили по телефону. Иногда Сталин играл с Ежовым в шахматы[2725]. «Кровавый карлик», как шепотом называли Ежова, расправлялся с врагами не только по причине своих убеждений, но и для того, чтобы угодить своему хозяину, так же как подчиненные Ежова с фанатизмом проводили в жизнь кампанию террора, с тем чтобы угодить ему. Благодаря трем должностям, которые одновременно занимал Ежов — главы НКВД, секретаря ЦК, председателя Комиссии партийного контроля, — он был в курсе мыслей Сталина как никто другой[2726]. «Сталин выращивал его любовно, как садовник выращивает облюбованное им дерево», — писал о деспоте и его протеже сталинский писатель-надсмотрщик Александр Фадеев, называя их отношения отношениями «учителя с учеником, орла с орленком»[2727]. Ежов отвечал на благосклонность Сталина непревзойденным рвением и жестокостью[2728].
В качестве вождей фантастического «центра центров» Ежов назвал Бухарина (который писал отчаянные, унизительные письма Сталину), Рыкова (не отважившегося на решительные действия, когда ему представился шанс в 1928–1929 годах), Томского (застрелившегося вместо того, чтобы стрелять в своих мучителей), Зиновьева (тоже пресмыкавшегося в письмах Сталину), Каменева (который еще в 1917 году мог бы задушить большевистскую монополию на власть в колыбели, но так и не сделал этого), эмигрантские эсеровские, меньшевистские и белогвардейские организации (наводненные агентами НКВД, а в некоторых случаях и созданные ими) и Пятакова (который просил, чтобы ему разрешили лично казнить всех прочих, против чего выступил Сталин, на заседании ЦК заметив, что «никто не поверит, что вы добровольно пошли на это дело, а не по принуждению. Да и, кроме того, мы никогда не объявляли лиц, которые приводят приговоры в исполнение»)[2729]. Список вождей заговора выглядел весьма жалко. Что касается угрозы, якобы исходившей от антисоветских эмигрантских организаций, они были насквозь засорены агентами ежовского НКВД. Советские агенты фактически руководили одними из этих организаций — такими, как хельсинкское отделение Организации украинских националистов (ОУН), — и похищали руководителей других организаций, например генерала Евгения Миллера из Русского общевоинского союза[2730]. «Они не представляют никакой ценности, — докладывал Сергей Шпигельглас, заместитель начальника Иностранного отдела НКВД, — так как у них нет ни денег, ни международных связей, ни организации, ни людей»[2731].
Тем не менее в конечном счете Ежов был прав в одном принципиальном отношении: конспиративный «центр центров», представлявший угрозу для Советского Союза, существовал, но он был в сталинском «Уголке».
Коммунизм и массовые убийства
На протяжении 1937 и 1938 годов в среднем в день производилось почти 2200 арестов и более 1000 расстрелов[2732]. Следователи НКВД под пытками выбивали показания даже у людей, которых не собирались судить публично, потому что только так — получением все новых и новых имен соучастников — можно было выполнить лимиты по арестам, а также — что было более принципиально — потому, что этого требовал Сталин. Даже в тех случаях, когда он лично редактировал «признания», он вел себя так, будто они не были сфабрикованными: подчеркивал отдельные места, распространял их среди членов Политбюро, а потом ссылался на эти «показания». В течение двух этих безумных, ужасающих лет Ежов послал Сталину более 15 тысяч «спецсообщений» — в среднем по 20 в день, — на многих из которых Сталин делал пометки и возвращал с дальнейшими указаниями[2733].
Террор принимал катастрофические масштабы. За один только 1938 год перегруженные железные дороги перевезли более 1 миллиона заключенных[2734]. В страшной внутренней тюрьме на Лубянке насчитывалось всего 110 камер. (Прежде там размещалась гостиница для приезжих по страховым делам и в коридорах сохранился паркет. Большинство этажей находилось над землей, но окна были заложены кирпичом; подвальные помещения предназначались для самых важных заключенных и для расстрелов[2735].) Однако в Бутырке, бывшей центральной пересыльной тюрьме царской России — откуда однажды сбежал основатель ЧК Феликс Дзержинский, — содержалось 20 тысяч заключенных, что в шесть раз превышало ее номинальную вместимость. При этом Бутырка считалась курортом по сравнению с Лефортовым, в то время как самая жуткая из всех тюрем, Сухановка, находившаяся в бывшем подмосковном монастыре и известная как «дача», была переполнена еще сильнее[2736]. Порой массовые аресты приходилось откладывать или отменять, потому что арестованных было некуда девать[2737]. Срочные запросы в Москву об инструкциях подолгу оставались без ответа (к лету 1938 года было приостановлено производство по более чем 100 тысячам нерассмотренных дел)[2738]. Сталин в течение двух лет подряд был вынужден отказаться от своего любимого ежегодного отпуска на юге — даже он не справлялся с потоком дел, невзирая на свою нечеловеческую работоспособность.
С учетом масштабов террора насилие государства против собственного народа неизбежно носило хаотический характер[2739]. Сталин забывал, что с кем случилось, и сам признавал, что писал в протоколах допросов «арест» против имен людей, уже арестованных («т. Ежову. Лиц, отмеченных мною в тексте
