благополучным: проблемы с наркотиками и преступностью. Школьные коридоры патрулировала охрана. Большинство учеников – из неполных семей, у многих не было отца или матери. Кого-то воспитывали дяди и тети. А у некоторых не имелось вообще никого.
Первый же день дал понять, как тяжело тут будет. Подростки были рассеяны и вели себя вызывающе. На английском у старшеклассников, прямо посреди урока, девушка по имени Иветт поднялась с места, подошла к окну и сплюнула, открыв фрамугу. Затем медленно прошла обратно к стулу. Весь класс повернулся и посмотрел на меня, ожидая реакции.
Но я ничего не сказала. Я знала, почему Иветт это сделала. Не для того, чтобы испытать меня, – она поступила так, надеясь заполучить мое внимание.
Способность видеть энергию людей позволила мне понять, что на самом деле творилось с ребятами. Они не были плохими детьми. Они лишь нуждались во внимании, заботе и любви, им отчаянно не хватало опоры. Эти дети потерялись в жизни и запутались. Они поступали жестоко, чтобы защититься, привыкнув, что никто не видит, какие они на самом деле.
Я чувствовала царящие повсюду гнев и разочарование, видела, что их энергии были заблокированы. Но сильнее всего я ощущала боль – она висела над ними, как темное облако. Чтобы преуспеть в учебе, моим ученикам не хватало самого главного: им не хватало любви.
Да, я не отреагировала, когда Иветт сплюнула в окно. Для меня как учителя это стало поворотным моментом. Возможно, для кого-то из студентов это было разочарованием – они могли посчитать, что через меня можно просто перешагнуть. Но интуиция говорила, что я не должна злиться. Потому что только так я могла погрузиться в их боль.
После урока я подошла к Иветт.
– Дорогая, ты в порядке? – спросила я. – Ты нехорошо себя чувствуешь?
Иветт казалась ошеломленной.
– Я в порядке, – сказала она мягко и вышла из класса.
После этого Иветт стала понемногу открываться. Она рассказывала о своей жизни, а я помогала ей с уроками. Наша связь углублялась. Ей не нужно было притворяться, не нужно было завоевывать мое внимание всякими выходками, потому что оно и так у нее было.
В тот первый обмен энергией с Иветт и родилась моя философия учителя. Я любила книги и любила учиться, но также любила детей. Преподавать для меня значило больше, чем просто натаскивать к тестам, – нужно было установить контакт, помочь ребятам увидеть собственный свет и максимально раскрыть свой потенциал. Вложить им в сердца веру в то, что в этом мире они не пустое место.
Я хотела, чтобы они знали, насколько их энергия и идеи важны на уроке. Если ученик пропускал урок, я просила кого-нибудь присмотреть за классом, шла в столовую и находила прогульщика.
– Эй! – говорила я. – Пойдем, ты должен прийти в класс. Будет интересно!
Сначала они смотрели на меня, как на больную, но потом шли за мной. Они не злились и не раздражались – скорее были счастливы, ведь кому-то было не наплевать.
В конце семестра Иветт подошла и вручила мне открытку, которую сделала сама. Там был стикер в форме сердечка с надписью: «Спасибо огромное! Я буду скучать и всегда буду вас помнить».
Записка Иветт отмела последние сомнения в том, правильно ли я поступила, не став адвокатом.
Я стала учителем. Это был мой истинный путь.
* * *
К этому времени мы с Шоном были вместе уже около года и очень любили друг друга. Он предложил мне выйти замуж, и я согласилась. Но несмотря на это, я чувствовала – в наших отношениях есть какой-то изъян. В ночь, когда мы с Шоном обручились, я увидела яркий 3D-сон о том, что бриллиант на моем пальце сделан из сахара; когда я помыла руки, он просто растворился под струей воды. Я проснулась, прекрасно зная, что это значит, но была не готова это принять.
Мы жили по абсолютно разным графикам. Я просыпалась около пяти утра и готовилась к школе, а Шон часто был на ногах до четырех ночи, выступая с группой. Мы реже виделись и все чаще ругались. Через какое-то время в моей голове появилась картинка – я увидела себя в лодке с веслами, отдаляющейся от берега, – плывущей от Шона вдаль. Я могла грести либо обратно к нему, либо прочь.
Я решила грести прочь.
Я вернулась обратно к родителям, съехав с квартиры в гараже. Расставание было болезненным – сердце сжималось от тоски, и я ушла внутрь себя. Если я не работала, то читала, писала стихи или проводила время в местном книжном магазине.
Однажды вечером позвонила Джилл (одна из подруг) и выдала что-то вроде:
– Лора, ты должна вернуться обратно в мир.
У нее было предложение: вытащить меня на прогулку с ней, ее парнем Крисом и одним из его друзей.
– Не очень-то хочется, – сказала я.
– Лора, ты должна пойти, – сказала она. – Будет весело.
– Серьезно – нет. Спасибо, – сказала я. – Последнее, что мне сейчас нужно, – это двойное свидание.
– Да это не свидание, – настаивала Джилл. – Просто хорошо проведем время.
– А звучит как свидание вслепую.
– Хорошо, а как тебе такая идея, – сказала Джилл, – я попрошу Криса привести двоих. Тогда ты не останешься ни с кем один на один.
Я задумалась. Если это не свидание вслепую, в чем проблема? Худшее, что может произойти – проведу очередной скучный вечер.
– Хорошо, – сказала я. – Но убедись, что приведешь двух парней.
Несколько дней спустя мы вместе с Джилл и Крисом сели на поезд до Манхэттена. Я была не в настроении и жалела, что согласилась пойти.
Мы встретили друзей Криса у станции Лонг-Айленда, в комнате ожидания. Один из них был невысокий общительный парень по имени Рич – он буквально набросился на меня и не отставал до конца вечера. Другой парень, довольно рослый, вел себя сдержанно. Когда Крис представил нас и он пожал мою руку, что-то внутри меня изменилось.
Это было внезапно и быстро, словно мои пальцы попали под струю из крана, который выкручивают то на жар, то на холод. Не могу сказать, что это был романтичный порыв, нет, скорее иное чувство. Я услышала внутренний голос, прорвавшийся через шум Пенн-стейшн, и он сказал: «Будь открыта».
Этих слов оказалось достаточно, чтобы прогнать плохие мысли.
«Тебе не нужно ничего делать, – подумала я. – Просто будь открытой».
– Привет, – сказал он. – Я Гаррет.
* * *
Я ничего о нем не знала, только то, что он собирался в юридическую школу в Бруклине. Бóльшую часть вечера у нас не было шанса поговорить,
