Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

И в одном таком хвойном урочище – в голубой первозданной глуши – я случайно набрел на занесенную снегом избушку.

Я постучался. Дверь отворил высокий бородатый старик. Он оказался русским и жил, судя по всему, один.

В комнате яростно топилась печь, но помещение не проветривалось, и было здесь душно, надымлено, смрадно. Пол засевал мусор, на столе громоздилась грязная посуда, постель стояла смятой и неприбранной.

Да и сам старик тоже выглядел каким-то запущенным. Мысленно я сразу же окрестил его «отшельником». Был он космат и нечесан, в неряшливой бороде, в несвежей рубахе без пояса. И ходил по избе босиком. Длинные черные нестриженные ногти на его ногах перекрутились штопором и загнулись на манер когтей. И когда он ходил, то стучал ими об пол по-собачьи.

Мне стало неуютно, нехорошо… И я решил не застревать в этом доме надолго. Но затем мы разговорились – и время потекло незаметно.

Отшельник достал бутылочку. Сполоснул стаканы. Поставил на стол закуску. И мы выпили. А немного спустя еще… И я, озирая комнату, спросил:

– Вы давно уже тут?

– Нет, не очень… Я раньше в Забайкалье проживал, а до того – в Красноярском крае, на Енисее.

– Значит, вы все время движетесь на восток, – проговорил я задумчиво. – А откуда – простите?

Я знал, что веду себя невежливо. По сибирским правилам знакомство нельзя начинать с таких вопросов. Я ведь интересовался деталями биографии, а здесь ее «трогать» было не принято! Во всяком случае – так вот, сразу, напрямик… Но удержаться я не мог, слишком уж старик заинтересовал меня. И кроме того, я чувствовал, что он – не сибиряк, не настоящий таежник.

– Я вообще-то с запада, – вздохнул он, – с Украины. Там, на юге, вырос и учился, а впоследствии и сам учительствовал.

– Так вы – учитель?

– Да. Был. Теперь-то уж я на пенсии.

Ответ его удивил меня чрезвычайно, учителей я не такими представлял! А впрочем, язык у него правильный, книжный, погодя отметил я, вполне интеллигентный язык! Что ж, в жизни случается всякое. Может, с ним беда какая-нибудь стряслась? Или же это – бывший лагерник, старый ссыльный? Долго страдал, опустился…

– Далеко же вы забрались, – сказал я. – Мне кажется, у нас сходные судьбы… Я ведь сам отбыл срок на Севере и недавно только освободился.

– Вы думаете, я из лагерей? – Он поднял брови. – Нет, все гораздо проще! Или, если хотите, сложнее. Я жил весьма тихо, покойно. Хотя и размышлял о многом. И многое видел, замечал… И пришла пора, когда я понял: надо спасаться, бежать.

– Бежать – от кого?

– От цивилизации.

– Зачем?

– Затем, что она сгнила, почти уже распалась. Мир наш агонизирует, неужто вы сами не понимаете? И агония эта завершится ужасающей катастрофой. И скоро, учтите, очень скоро!

– О чем это вы – о Страшном суде? – спросил я. – Об атомной бомбе?

– Называйте, как хотите, – усмехнулся он, – я, кстати, неверующий… Но бомба эта действительно – Страшный суд, данный нам за грехи наши! В сущности, атомный распад явится естественным продолжением уже существующего распада – морального и этического. Распада нравов, распада всех норм… Станет его заключительной фазой!

– И вы, значит, в предвидении катастрофы, решили укрыться здесь?

– Здесь очень удобное место! Я долго искал такое… Война сюда не придет. Ну, рассудите сами: какой же смысл бомбить голую тундру, пустынную тайгу? Эта часть континента гораздо более отдалена от цивилизации, чем, скажем, Африка.

Мы еще выпили. Потом я сказал:

– В атомной войне самое страшное – не столько бомбежка, сколько радиация, всякие там осадки… А от них не скроешься.

– Это тоже учтено, – оживился отшельник. – Смотрите! – Он сложил ковшиком ладони. – Яна здесь – на самом дне. Ее с запада защищает Верхоянский хребет, с востока – хребет Черского. На юге высится мощная гряда Сунтар-Хаята. Остается открытым только выход к морю, но там ветер дует, в основном, вдоль побережья. Ну а все прочие ветры разбиваются о круговой барьер… Так что радиация, как видите, никогда сюда не проникнет!

Бутылка опустела. Старик принес новую. И вдруг воскликнул – с каким-то мрачным торжеством:

– Погибнут все! До единого! Жизнь сохранится только здесь, да еще, наверное, в Гималаях…

И, разлив водку по стаканам, он высоко поднял свой:

– Выпьем за это!

Пить за это мне поначалу не хотелось. Но я уже захмелел, ослаб, затуманился. Из тумана выплыли картины прошлого… И, вспомнив все свои неудачи и бедствия, я воскликнул:

– Ладно! Черт с ним! Мир действительно прогнил – и пусть он пропадет, испарится…

– Нет, нет, – поспешно возразил отшельник, – я пью за другое.

– За что же? – удивился я.

– За то, чтобы жизнь все-таки сохранилась тут, осталась.

– Ага. – Я задумался на миг. – Но почему только тут? Может, найдется еще одно укромное место, где есть издательства, где выходят книги, журналы?

Мы были, к тому времени, уже на «ты». И старик сказал мне строго:

– Не болтай чепухи! Какие еще книги? Планета будет очищена полностью.

– Я так не согласен, – проговорил я. – Ведь должен же я осуществить свою идею…

– Поздно! – мотнул бородой отшельник.

– Поздно? – Я всхлипнул и пригорюнился. – Ты уверен?

– Абсолютно.

– А сколько времени ты уже ждешь этого светопреставления?

– Да уж лет восемь…

– Вот видишь! Может, так оно и дальше потянется, а?

– Нет, теперь уже скоро, – объявил старик. И потянулся, сопя, к бутылке. – Это все как горный обвал. – Он плеснул водки в стакан. – Начинается медленно, неприметно. Затем набирает силу, растет и рушится уже неудержимо. И погребает под собою все. – Тут он выпил залпом и замер, не дыша; глаза его округлились, вышли из орбит. – И мы уже, в сущности, погребены… Лавина – над нашими головами!

Вот так мы сидели и пили – за гибель цивилизации, за Конец Света.

Я сказал:

– Ты бы хоть приготовился, что ли. Прибрался бы, навел бы порядок в доме… Все же такое событие!

– Надоело, – отмахнулся он, – устал. Да и какой смысл? Все равно пропадать!

Он как-то сразу остыл и сник. По лицу его распустились морщины, сырая борода обвисла. И я подумал, что он и действительно устал. Смертно устал – от безмерного своего ожидания, от жуткого одиночества и от пьянства…

– Как же ты, папаша, живешь тут один? – спросил я, позевывая. – Как, вообще-то, кормишься?

– Неподалеку есть село Барылас, – сказал он, – туда мне переводят пенсию. Ну, я и хожу иногда за деньгами, за покупками. Но чаще якуты сами мне все привозят. Здешние