Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

Спать я улегся у печки, на сдвинутых лавках. Отшельник же долго еще курил, возился, расхаживал по комнате. И, засыпая, я слышал сухое четкое клацанье когтей.

И в тот момент, на зыбкой грани яви и сна (когда реальные предметы и звуки сплавляются с мутными ночными видениями), в собачьем этом клацанье почудилось мне что-то недоброе, пугающее, действительно – колдовское…

Утром я стал собираться в дорогу.

– Куда ты? – сказал старик. – Оставайся. Надежнее места все равно не найдешь!

– Надо идти, – пробормотал я. – Спешу… Не могу. Конечно, если бы знать точную дату – другое дело! Но ведь ничего же неизвестно…

– Известно главное, – сказал отшельник. И поднял палец. – Это – будет!

И я ответил, уже стоя в дверях:

– Вот потому-то мне теперь и надо спешить!

Глава 6

Навстречу солнцу

«Мне надо спешить», – сказал я, прощаясь с отшельником. И в самом деле, застревать тут я не хотел, не мог. Я почти физически ощущал движение времени: как течет оно, как уносит дни…

Конечно, место это было покойное, хорошо защищенное. Именно здесь и следовало бы отсиживаться в случае светопреставления… Но ведь оно еще не наступило! Ну а то, что лавина – уже над моей головой, меня как-то мало заботило. К этому чувству я привык за годы скитаний, надо мною вечно нависали несчастья, постоянно реяла какая-нибудь тень.

Однажды, уже в приморской тундре, мне довелось увидеть, как полярная сова охотится на песца. Была тогда ночь – морозная и ясная. Над тундрой висела огромная, радужная, ледяная луна. А рядом с ней блистали еще две – ложные… Ложные луны – явление здесь нередкое, но всегда жутковатое. (Оно возникает во время самых сильных холодов, в феврале и в начале марта.) И когда в черной бездне вспыхивают огненные эти круги, пустынная снеговая равнина преображается, становится как бы нереальной, похожей на сновидение. Или же на пейзаж чужой планеты.

Сова бесшумно и низко парила над равниной, и была она – белая – почти неприметна в фосфорическом свете многих этих лун. Она реяла, как призрак, и выдавала ее только тень. Тень отчетливо выделялась на снегу, скользила по кустам и ухабам и догоняла песца. И накрывала его порою.

Зверь, очевидно, был еще молодой и глупый и плохо понимал, что происходит. Он ни разу не поднял головы, не глянул вверх… Но стремительная эта, настигающая тень пугала его безотчетно. И он метался, в ужасе, по тундре – убегал от незримой беды. А затем, устав и обеспамятев, он начал кружить на месте – попал в «кольцо страха». И это означало уже верную гибель, ибо тот, кто попадает в такое «кольцо», вырваться не может. Он почти уже кончен, приговорен. Ему не уйти!

И, глядя на песца (сцена эта разыгрывалась в сотне метров от меня), я ощутил в груди мгновенный мягкий толчок. И, вскинув ружье, – сшиб проклятую сову.

Охотники – якуты, бывшие со мною, тотчас же стали меня бранить. Убивать сов, оказывается, было грешно! Птицы эти пользовались здесь почетом. Они олицетворяли собою древнюю мудрость, были связаны с мистической символикой, с духами ночи и таинствами тьмы.

О «ночном мистицизме» северян я кое-что слышал и интересовался им, но сейчас я думал не об этом – думал я о себе…

– Ты, однако, плохой охотник, – сказал с укоризной один из якутов. – Умную птицу убил, а дорогой мех упустил, проворонил. Песец-то был голубой, за такого большие деньги дают.

– Ничего, не беда, – примирительно сказал я, озирая фантастический пейзаж – нависшие над горизонтом луны, голые холмы и змеящиеся тени. – Песцов полно… Еще много можно добыть!

– Нет, теперь уж не много, – возразил другой. – Весна началась, или ты забыл?! Эти морозы – последние. Ну а как потеплеет, зверь станет линять, охота кончится.

Вскоре и впрямь потеплело. И над береговыми торосами заплескался весенний ветер. Он еще дышал снегом, но уже был влажен и мягок и пахнул дальними морями и странствиями…

И, подгоняемый им, охваченный бродяжьей тоской и нетерпением, я отправился в порт. Но не в Тикси (там появляться мне не хотелось), а в другой, именуемый Певек и расположенный на побережье Восточно-Сибирского моря.

Помогли мне уехать туземцы. Они создали своеобразную эстафету. Янские оленеводы передали меня соседям – кочующим по Уядинской тундре, а от тех я попал к «оленным» чукчам с Индигирки. И вот так, переходя с рук на руки, я благополучно проделал весь свой нелегкий путь.

В пути, между прочим, у меня случилась еще одна встреча, и тоже – с отшельником… Но отшельник этот был уже другого сорта!

Там, на Сарманге, я никак не мог разобраться: кто же передо мной? Философ? Сумасшедший? Пророк? Или просто человек с темным прошлым?.. Этот же, новый, – никаких сомнений не вызывал. Был он не философ, а самый обыкновенный жулик, старый уркаган! И я превосходно знал это; мы ведь когда-то встречались с ним в лагерях. Друзьями мы, правда, не были, но все же принадлежали к одному клану. И мне было известно, что он (кличка у него была Сопля) ухитрился бежать из-под стражи (по блатному выражению – «ушел во льды»). Причем ушел не один – и вся их группа бесследно исчезла в полярной тайге. И ходили слухи, что все они там полегли, погибли…

И вот теперь Сопля сидел передо мной: живой, ухмыляющийся, почти такой же, как и встарь. И единственная перемена заключалась в том, что одна его нога была – деревянная.

– Где же ты ее потерял? – спросил я.

И он ответил, небрежно похлопав ладонью по деревяшке:

– Во льдах. Попал под пулю, получил заражение… Да что вспоминать! Жизнь у нас – сам знаешь – как у птицы мымры. Которая дерьмо клюет. Она клюв вытащит – а хвост завязнет, хвост вытащит – а клюв снова там… Так и я, завяз когда-то… Но ничего, все обошлось.

Он жил в небольшом зимовье, на берегу Индигирки. Я проезжал на оленьих нартах мимо, увидел мерцающие в сумраке огоньки – и попросил погонщика свернуть туда. Я устал от бесконечной санной дороги, от пустынных снегов (уже раскисших и вязких), мне не хотелось ночевать у костра, на сыром, пронизывающем ветру. И я решил теперь провести ночь в нормальной избе… Здесь было всего три дома, и нарты наши остановились у крайнего. Мы вошли. «Нормальная