«Я сделал все, что было в моих силах, и потерпел поражение – для меня это величайшая трагедия, и мне, похоже, просто не для чего жить… Если в один прекрасный день она не выйдет за меня, я не женюсь никогда». Он бросил работу, три недели пьянствовал, после чего вернулся к родителям в Сент-Пол и приступил к переработке «Романтического эгоиста», романа, отвергнутого в 1918 году издательством «Сыновья Чарльза Скрибнера». За эти два с небольшим месяца Скотт и Зельда писем друг другу не писали. Но когда 16 сентября 1919 года Scribners принял его роман, названный теперь «По эту сторону рая», Скотт тут же снова написал Зельде и собирался поехать в Монтгомери; пара вскоре возобновила помолвку. Последовала масса писем и поездок в Монтгомери, и, наконец, Зельда и Скотт поженились в апреле следующего года, всего через год после того, как Скотт впервые послал Зельде помолвочное кольцо.
В своем воображении Скотт добавлял овладение Зельдой к своему материальному успеху, таким образом отождествляя неразлучную пару его творчества – любовь и деньги – с собственной жизнью. Обратившись позже к лету разорванной помолвки в эссе «Склеивая осколки» (Pasting It Together, 1936), он пишет: «То была несчастная любовь, из тех, что обречены по причине безденежья», и хотя он стал «человеком, у которого забренчали монеты в кармане», хотя в конце концов он «женился на этой девушке», он никогда не доверится ни деньгам, ни любви – тем составляющим жизни, к которым его больше всего тянуло. А вот Зельда, напротив, вся отдалась чарам любви. Ее письма того периода опровергают два устойчивых, но вводящих в заблуждение мифа, касающихся брака со Скоттом: во-первых, что Зельда не вышла бы за него, не появись у жениха деньги, а во-вторых, что одной из причин ее интереса к Скотту было страстное желание уехать из маленького провинциального городка в полный соблазнов Нью-Йорк. Действительно, у родителей Зельды были определенные сомнения относительно брака их дочери с молодым человеком без надежных перспектив, но сама Зельда неоднократно заверяет Скотта, что именно любви, а не денег жаждет она от жизни. Хотя они возобновили помолвку после того, как издательство Scribners приняло его роман, однако пока его не опубликовали, так что неизвестно было, принесет ли он деньги. Как только они возобновили помолвку, Зельда с нетерпением ждала, когда переедет к Скотту в Нью-Йорк, однако ее воодушевление было вызвано возможностью оказаться рядом со Скоттом, а не возможностями, открывавшимися в так называемом «блистающем городе». Зельда любила Монтгомери, в особенности тамошние прекрасные цветы, и понимала, как ей будет не хватать привычного образа жизни.
Эти письма не только ставят под сомнение мифы, но и рисуют яркий портрет восемнадцатилетней Зельды – дерзкой и кокетливой девушки, чью жизнь переполняли друзья, розыгрыши и вечеринки. Ее послания дают понять, что хотя она верила, будто вечно досаждающая ревность является важным обрядом ухаживаний, но совершено не ощущала, что проявляет неверность по отношению к Скотту, встречаясь с другими мужчинами; становится ясно также, что она не испытывает ни малейших сомнений, рассказывая ему обо всем этом. Вдобавок к рассказам Скотту о бесконечном потоке дружеских свиданий, она излагает свои идеи о жизни и любви – что женщины предназначены быть «будоражащим элементом среди» мужчин и пусть она любит представать вся такая «эмоциональная и беспомощная», мужчины, считающие ее «чисто декоративной», сами «глупцы, ибо не видят большего» (письма 16 и 28). Скотт, обладавший волшебным чутьем на слова, спокойно заимствовал пассажи из этих писем для своих сочинений.
События и письма этого периода предвосхитили конфликты, что будут сопровождать всю совместную жизнь Фицджеральдов. Движущей силой, без сомнения, стала ревность. Согласно биографу Фицджеральда Артуру Майзенеру, когда Скотт и Зельда начали встречаться, она назначила другое свидание в освещенной телефонной будке и устроила там целый сеанс страстных поцелуев, закончившийся ее словами: «Скотт подошел, и я хотела, чтобы он приревновал». Как предполагают Скотт Доналдсон и другие, одна из причин, заставивших Скотта обратить внимание на Зельду (как и на предыдущих его подружек, таких как светская львица из Чикаго Джиневра Кинг) заключалась именно в большом количестве поклонников. Для того, чтобы стать «самой крутой девчонкой», которую он желал, ей следовало быть популярной и у других мужчин. Однако когда Скотт попробовал сыграть в ту же игру и написал ей из Нью-Йорка, что нашел некую девушку весьма привлекательной, Зельда поняла, что он блефует, и разрешила ему поцеловать девушку – ответ, перевернувший ситуацию с ног на голову и заставивший Скотта еще больше переживать о том, что может Зельда вытворять в Монтгомери. Обращаясь к тем временам в «Раннем успехе» (1937), Скотт вспоминает, что некоторые его приятели были «помолвлены с “разумными” девушками», но, замечает Скотт, «не я – я-то влюбился в ураган и вынужден был сплести сеть, достаточно большую, чтобы укротить его…» Величайший парадокс их любовных отношений состоит в том, что черты, которые привлекали друг к другу эту пару, одновременно рождали хаос и конфликты, сопровождавшие их жизни. Ревность, столь игривая и веселая в период ухаживаний, начинает играть куда более разрушительную роль в их супружестве, алкоголь, который кажется юным безобидной составляющей обряда посвящения, постепенно становится гибельным мороком, неотступно следующим за ними по пятам.
Вдобавок к ревности и алкоголю как дестабилизирующим факторам в их отношениях, каждый обладал ярко выраженной индивидуальностью, противоречивой и непоследовательной. Распад личности Скотта досконально изучен и многократно описан. Его современник Малькольм Каули проницательно замечает, что Скотт обладал «двойным видением», имея в виду его способность от всей души предаваться распутству, несмотря на глубоко укорененное в нем пуританство. Подобные мысли Скотт вложил в уста Ника Каррауэя в «Великом Гэтсби». «Я был и в рамках, и за ними, – утверждает Ник, – одновременно очаровываясь и противостоя неисчислимому многообразию жизни». Такое двойное видение не только помогло Скотту стать большим писателем, но и сделало его символом материальных излишеств и морального разложения двадцатых годов, в то время как его произведения стали пророческим приговором эпохе. Однако личность Зельды в аспекте ее противоречивости не была должным образом осознана или проанализирована.
Наилучшим образом Зельда описала свою собственную двойственную личность в «Спаси меня, вальс», сообщив там, что «очень трудно быть двумя людьми одновременно, одной, которая сама по себе, а другая, что хочет… быть любимой и защищенной, и опекаемой». Хотя Зельде, пишущей роман, уже исполнилось тридцать, она вспоминает девчонку, которой была когда-то, и ту раздирающую тягу и к подчиненности, и к независимости, которая также всплывает в письмах, написанных ею в восемнадцать и полных страстными признаниями в любви, выраженными волевой, энергичной девушкой, которая, тем не менее, в пылу любви страстно желает воедино слиться с возлюбленным. Подобное
