чувствуют себя крайне слабыми. Хорошо еще, что пока продукты получаем на руки, благодаря этому едим больше и вкуснее, чем получили бы суп из общего котла, хотя количество продуктов на каждого в обоих случаях оставалось бы одинаковым. Получили немного бачков, вилок и ложек от французов, а то у нас практически не было посуды. Все время говорят о том, что мы многое получим, что через день-два мы уже будем получать паек полностью, но пока улучшений нет. Публика возмущается, ругает французов. Не понимаю, чего они ждали от наших покровителей, должно быть, думали, что стоит только переехать границу, как жареные голуби будут сами влетать в рот. Такое впечатление, что большинство совершенно неосновательно ожидало от этого «путешествия поневоле» за границу чего-то хорошего, приятного и во всяком случае комфортабельной и сытой жизни.
Лично я не ожидал ничего хорошего, поэтому существующий порядок вещей меня нисколько не возмущает, он вполне естественный: какой интерес представляем мы в данном нашем положении для французов — лишняя обуза, и только. Ошибся я только в своей надежде, что нам может быть удастся побывать в лучших местах, чем это захолустье Галлиполи. Рассчитывал я также на то, что из этого пребывания за границей я извлеку существенную пользу: со многими познакомлюсь и выучу разговорный язык. Пока что и в том, и в другом ошибся: кроме грязного русского транспорта, моря, Константинополя издали, мерзкого Галлиполи, а теперь чистого поля, ручья, гор и ряда палаток, ничего не видел и не вижу. Говорить по-французски тоже не научишься, так как в лагере, кроме русских, никого нет, а в Галлиполи, за 6 верст от нашего места жительства, всего полтора француза. В смысле гигиенических условий я тоже ожидал большего: нигде не удается помыться после двухнедельного сидения в грязи; спим на земле и так тесно, что трудно повернуться, а, следовательно, от вшей не избавиться.
21.11.1920. Нанесли себе в палатку основательное количество грязи. Чтобы ночью не ходила публика по спальным местам, в середине палатки прорыли проход и начали выкладывать его камнями. Место для спанья почти все начали огораживать плетнем из прутьев. Я немного устроил свое спальное место: выровнял землю, в качестве матраца положил слой сухих кленовых листьев.
Во время вечерней переклички (с сегодняшнего дня начались переклички и общая молитва) проезжал генерал Кутепов. Поздоровался, обошел нас и, ничего не сказав, уехал.
По вечерам плохо с освещением, жжем кокосовое масло, которое получаем в качестве жиров для приправы в котел. Перед сном устроили железку. Меняльные лавки в Галлиполи окончательно перестали принимать наши деньги. В нашем представлении эти бумажки тоже утратили всякую ценность, только некоторые старые полковники всё еще бережно относятся к ним, говорят, что еще придет время, когда они будут что-либо стоить. Во время же игры создается некоторая иллюзия денег, так как эти бумажки дают возможность принимать в ней участие. Игра была не особенно оживленная, но затянулась до 3 часов ночи. Я играл с переменным счастьем, но окончил плохо: проиграл всё полностью.
22.11.1920. Вчера притащили из города на руках выданную нам турецкую походную кухню. Говорят, что у французов здесь не было лишних походных кухонь и для того, чтобы снабдить нас ими, они сами покупают их у турецкого интендантства.
Сегодня был обед и ужин из котла. Получилось, в общем, ничего себе, но хуже той пищи, что мы варим сами. Дело такое, что без общего котла слишком много народу занято приготовлением пищи. Из каждой компании должны варить по крайней мере два человека: один раскладывает и варит, а другой собирает так называемые дрова. Сухого здесь поблизости ничего нет, вырубаются все кусты по берегам ручья. Мы в своей компании для варки пользуемся травой и оставшимися на поле после снятия хлеба стеблями, которые собираем руками. Само собой понятно, что такого материала в огонь идет очень много. При таких условиях на приготовление пищи уходит почти весь день, сделать что-либо даже для себя не успеваешь, я уже не говорю о службе. При назначении в наряд фельдфебелю (у нас полковник Шинкевич) приходилось считаться с тем, чтобы в каждой компании оставить для варки «кашевара». Это было большим неудобством, так как некоторые компании состояли из 3 или 2 человек. Поэтому только около 1/3 людей могло выйти на работу.
В нашем положении ничего не выясняется. Никто ничего не знает и всё ограничивается самыми нелепыми слухами.
Днем снова копали, устраивали свое жилище, а вечером опять железка.
Хочу сказать, что во всех отхожих ровиках появилось очень много наших бывших денежных знаков, ими пользуются как клозетной бумагой, на это идут главным образом пятисотки. По всему полю разбросаны билеты самых различных купюр.
23.11.1920. Вчера получили, наконец, причитающуюся нам кожу, из-за которой была история при выгрузке и много разговоров после выгрузки. Каждому офицеру досталось по одному куску «шеврета» довольно плохого качества и немного желтой кожи на подкладку. Сшить из этого материала ничего нельзя. Пошел в город продавать эту кожу, как это делали абсолютно все. Положение с продажей довольно печальное. На рынок сразу было выброшено очень много самых разных предметов, делали это люди, которые голодали и, следовательно, отдавали всё почти даром. Великолепные вещи можно было приобрести за бесценок. Местные торгаши, должно быть, ничего хорошего не видели в жизни и даже в золоте плохо разбираются. На бриллианты они совсем не обращают внимания, да и кому они здесь нужны. Наоборот, продукты идут нарасхват, и цены после нашего пребывания уже увеличились. Появилось немало русских, которые скупают ценности и отправляют в Константинополь на продажу.
Хочу привести курьезный случай: подпоручик Николаев продал свой портсигар, сделанный из оловянных колпачков от шрапнели, как серебряный и получил две лиры (16 драхм). В мирное время лира стоила около 8 руб. 40 коп., а за время войны упала в 4–5 раз, не больше. Цены на продукты высокие, но нашей публике, привыкшей всё считать десятками тысяч рублей, они на первый взгляд кажутся ничтожными. Если же перевести эти цены на вещи или же на наши деньги, даже по последнему курсу (перед оставлением Крыма), то всё получается дороже, чем в Севастополе. Хлеб стоит 2 драхмы 10 лепт око (2 с половиной фунта — 1 кило), инжир — 2 драхмы око, халва — 8 драхм око. Это самые ходовые продукты, на которые все набрасываются. Новую теплую рубаху можно продать за 2 драхмы, а за холодную смену белья с трудом возьмешь 1 драхму, никто не покупает. Свою кожу я все-таки
