Джордж Харрисон. Битл поневоле - Филип Норман

Бруно Кошмидер и Аллан Уильямс выступали на разогреве – правда, разогревать в данном случае приходилось не публику, а исполнителей. “Mach schau!” – командовал Кошмидер во властной немецкой манере и хлопал в ладоши. “Давайте-ка, парни, сделаем шоу!” – переводил Уильямс.

В Ливерпуле выражение “сделать из-кого то шоу” (make a show of someone) означает выставить человека на посмешище, унизить. Джон, как и можно было от него ожидать, понял призыв Уильямса и именно так и стал изображать злую пародию на Джина Винсента, каким тот появился на ринге ливерпульского боксерского стадиона всего через несколько дней после аварии, в которой погиб Эдди Кокран: он ковылял по сцене и катался по полу, бессердечно изображая Винсента-инвалида с ногой в шине. Однажды вечером он появился на сцене в шортах и посередине песни стянул их и показал публике голый зад – причем не просто “сверкнул” им, а выставил на длительное обозрение. Зрители, блаженно не догадывавшиеся, что из них “делают шоу”, были в восторге.

Чтобы заполнить устрашающие полуторачасовые сеты, вспоминал Джордж, им требовались “миллионы песен” – от рок-н-ролла до кантри, фолка и блюза; в дело шли даже мелодии из бродвейских мюзиклов и актуальные поп-шлягеры. Каждую вещь они разгоняли примерно на двадцать минут, вставляя в нее четыре инструментальных брейка – либо соло Джорджа, либо Пола на клубном фортепиано; “What’d I Say” Рэя Чарльза легко растягивалась, словно жвачка, почти на час.

Их главным спасением был неисчерпаемый Чак Берри: его элегические гимны школьной Америке звучали из уст востроглазого усатого мужика далеко за тридцать ничуть не странно, а его гитарные риффы были самыми завораживающими со времен Бадди Холли. Джордж вскоре мог воспроизвести не только их все, но даже самые заковыристые соло – вроде дуэли гитары и фортепиано в Johnny B. Goode.

В редкие часы отдыха между концертами они, словно с похмелья, забывались тревожным сном на своих драных брезентовых койках или стирали шмотки в раковине туалета, который делили с толпой посетителей кинотеатра. Даже чистоплотный Джордж быстро забил на гигиену. “Я сто лет не принимал душ, – вспоминал он. – В туалете была раковина… но там нельзя было помыться целиком – разве что зубы почистить или побриться. Помню, один раз я отправился в общественную баню, но она оказалась довольно далеко”.

Между членами группы всегда существовали определенные трения, а сейчас стресс от пребывания в чужой стране и работа на износ усилили напряжение. Лидерство Джона оставалось неоспоримым, но Пол всегда был его ревностным адъютантом; уверенный, что на них в любой момент может обратить внимание какой-нибудь агент, забредший в клуб в поисках талантов, он призывал товарищей выкладываться полностью, даже если час был поздний, а зал почти пуст. И хотя бас Стю Сатклиффа теперь звучал вполне сносно, Пол все равно был вечно недоволен его игрой.

Что касается Пита Беста, то к нему уже перестали относиться лишь как к счастливому приобретению – ведь без его переливающихся перламутром голубых барабанов, появившихся в последний момент, они бы вообще сюда не попали. Пит был приятным парнем, который стоически переносил бесконечные часы изматывающей работы и нищенский быт в кинотеатре “Бамби” – и все же что-то с ним было не так. Позднее скажут, что Пит слабовато играл, но на самом деле он умел выдать мощный роковый бит, более чем уместный в шумном клубе, и формировал надежный фундамент для соло Джорджа. Совсем недавно Джордж сообщал в письме ливерпульскому приятелю: “Пит здорово стучит”.

Особенно бросалось в глаза, что внешне Пит был самым привлекательным из группы: аккуратная стрижка и общий облик хмурой сосредоточенности придавали ему сходство с голливудской звездой, покорителем женских сердец Джеффом Чандлером. У него, единственного из пятерых, была постоянная подружка-стриптизерша, и он проводил с ней почти все немногие часы досуга, вместо того чтобы тусоваться с товарищами. Немцы говорили о Пите, что он reserviert[13], и это постепенно становилось его проклятием.

Самая знаменитая история с Репербан, которую без конца рассказывали и пересказывали в портовых кабаках Ливерпуля, была о женщинах, которых “покрывали” настоящие ослы с шайбами, надетыми на члены, чтобы ограничить глубину проникновения. Хотя эта новая версия выражения “работать как ишак” оказалась мифом, однако семнадцатилетний Джордж, сексуальное воспитание которого ограничивалось британскими эротическими журналами вроде Razzle, был потрясен увиденным в Санкт-Паули.

В некоторых клубах он видел мужчин и женщин всех рас и цветов кожи, занимающихся сексом по двое, трое или даже вчетвером одновременно, в самых разных комбинациях. В других местах обнаженные женщины боролись в грязевой яме, а упитанные бизнесмены-зрители облачались в общий на всех нагрудник, чтобы не забрызгать костюмы. В барах Monika и Roxy можно было встретить транс-мужчин, изящных, как парижские манекенщицы, а в витринах Гербертштрассе красовались, словно настоящий товар, проститутки с ценниками.

Секс был и главным развлечением Репербан, и основным бизнесом, и для местных женщин, которые годами обслуживали осточертевших пьяных моряков и тайно грешивших бизнесменов, юный и относительно неопытный ливерпульский рокер был лакомой новинкой. Пока Beatles старались завоевать публику “Индры”, им все чаще поступали недвусмысленные предложения – и от посетительниц, и от местных работниц.

Это делалось в абсолютно прямолинейной манере, которая, можно сказать, предвосхитила женскую эмансипацию лет на десять. Любая желающая “отведать ливерпульского мальчика” могла сделать выбор прямо во время выступления, ткнув в избранный объект пальцем, словно посетитель ресторана, выбирающий живого омара. Либо, если стояла прямо у сцены, перегнуться вперед и коснуться его ноги. Но многие обходились даже без этих формальностей и отправлялись прямиком в берлогу Beatles за экраном кинотеатра “Бамби”, где поджидали в одной из коек, когда прибудет их “заказ”.

Там Джордж наконец лишился невинности, и благодаря полному отсутствию приватности это было похоже на ритуальный обряд инициации. “Я первый раз трахался… а Пол, Джон и Пит Бест глазели, – вспоминал он. – Там были такие двухэтажные кровати… На самом деле ничего они не видели, потому что мы были под одеялом, но, когда я кончил, они начали аплодировать и орать. Спасибо хоть молчали, пока я был в процессе”.

Свою задачу по “оживлению” клуба “Индра” Beatles выполнили даже слишком успешно. Над клубом жила пожилая вдова фронтовика, которая непрерывно жаловалась Бруно Кошмидеру на постоянный грохот снизу. Опасаясь более серьезных последствий, если дело дойдет до полиции, Кошмидер закрыл клуб уже через семь недель их резидентства и перевел Beatles в “Кайзеркеллер”, где они и хотели работать изначально, – на разогрев