лицом, а всем существом своим, рядилась же по приказанию мужа, который гордился красотою ее и радовался тому, что его невзрачностью оттенялся «чистейшей прелести чистейший образец», точно так же, как рядом с Вирсавией помещают Арапа. Пушкин до конца любил и берег ее как свое сокровище.
Воспоминания современников о Пушкине[4]
Рассказы П. В. и В. А. Нащокиных
Лицей помещался в Царскосельском дворце. В одном корпусе здания помещалось заведение, в другом жило царское семейство: их соединяла церковь, находившаяся в середине дворца; здесь сходились, на хорах воспитанники и члены императорской фамилии, и Александр Павлович нередко становился на сторону, где стаивали воспитанники, обходясь с ними очень ласково.
Сначала заведение открыто было только на 30 человек, но так как это число не было формально объявлено, то родители навезли отовсюду детей, и число желавших поступления далеко превышало 30. Не поступившие в Лицей сначала разместились пансионерами у профессоров, и один из последних, Гауэншильд, преподававший немецкий язык, составил из них целый пансион, который обратил на себя внимание императора, был им утвержден и причислен к Лицею, под названием Лицейского пансиона.
Дом Надежды Осиповны, матери Пушкина, в Михайловском, куда Пушкина выслали после пребывания на юге России.
Года через 2 или 3 эти заведения пришли в такое отношение. Из воспитанников Лицея (число их уменьшилось до 28, ибо один умер, другой, Гурьев, не желая быть сеченым, был исключен) составили высший, второй курс, воспитанники же Пансиона – низший, первый. Каждый пробывал в обоих курсах по 3 года и, стало быть, учился 6 лет. Высший курс носил золотые петлицы, низший серебряные (первоначально же все ходили просто в сереньких курточках).
Заведение содержалось богато. Для каждого лицеиста была особенная комната, что составляло ряд номеров, разделяемых коридором, по концам которого стояли две умывальницы. В одной из комнат тут же жил надзиратель, совершавший, между прочим, и ночные дозоры. Часов в 7 звонок будил воспитанников, они умывались, другой звонок звал их в нижний этаж здания, где поочередно читались молитвы и воспитанники пили чай. От 10 до 12 классы, – два предмета, два профессора. В час обед, затем от 2 до 5 опять классы, и остальное время было свободное, т. е. предоставлялось делать, что угодно.
Стеснений никаких не было. Хотя из Лицея никого никогда не пускали домой, однако обращение было до того свободно, что в саду лицеисты без опасения курили в присутствии надзирателя, должность которого исправлял до последнего времени Чириков, учитель рисования. После, по присоединении Гауэншильдовского пансиона, был еще надзиратель – Калинин.
Директор Лицея был Малиновский, брат Алексея Федоровича, известного начальника Московского Архива.
При Лицее была библиотека, знаменитая тем, что принадлежала Вольтеру, у которого куплена Екатериною. Многие книги носят отметки знаменитого владельца. Воспитанники свободно могли ею пользоваться. «Основанием нашей Библиотеки (говорит профессор Я. Ханыков в отчете о состоянии императорского Александровского Лицея, читанном на акте Лицея 12 июня 1850), послужило, как известно, драгоценное собрание книг, подаренное Лицею его августейшим учредителем; некоторые из них находились в личном употреблении самого государя с его собственноручными замечаниями и отметками. В настоящее время библиотека содержит в себе 5.756 сочинений».
Ученье было довольно легкое, энциклопедическое; особенной любви к наукам в Лицее не оказывалось, хотя воспитанники уважали преподавание и преподавателей.
Профессора Закона Божия и богословия: сначала Музовский, отправленный после в Пруссию для обучения Александры Федоровны; потом Мансветов, человек строгий. Русской словесности Кошанский, воспитанник Московского Университетского пансиона.
Он же и профессор Латинского языка.
Греческий язык не преподавался.
Психологии – Куницын, после него логики и нравственной философии – Галич.
Математических наук – Карцев. Немецкого языка – Гауэншильд. Французского – Будри; человек пожилых лет, брат знаменитого Марата, очень на него похожий лицом; он, с соизволения Екатерины II, переменил фамилию, страшную в летописях истории, и назвался Будри, по местечку, где он родился. Его класс был один из самых веселых; переводил с воспитанниками «Недоросля» Фонвизина, переводя, прыгал, поддувал петушком, подобно Митрофанушке.
Особенного расположения к кому-нибудь из профессоров не было. Профессора неаккуратно приезжали на лекции, затем, между прочим, что некоторые из них, например, Будри, преподававший во всех женских заведениях, жил в Петербурге.
В Лицее и Пансионе воспитанники устраивали театр и играли, но Пушкин и Дельвиг никогда не играли. Играли «Нового Стерна», «Чудаков».
* * *
Пушкин поступил в Лицей при самом его основании. Нащокин (который был одним годом его моложе) был в Пансионе Гауэншильда. Они часто видались и скоро подружились. Пушкин полюбил его за живость и остроту характера. Вообще Пушкин любил всех товарищей, врагов у него не было. Хотя у Пушкина в Пансионе был брат (Лев), но он хаживал в Пансион более для свидания с Нащокиным, чем с братом (глупый Нащокин, умный К.)
Арина Родионовна, няня Пушкина, жившая в Михайловском.
Экзамен, который (один раз) посетил Державин, был один из обыкновенных годичных, а не выпускной. Об ласке Державина к Пушкину не было особенно говорено тогда.
В 1816 г. Лицей и церковь сгорели, и тотчас за этим выпустили воспитанников, в том числе и Пушкина, который, стало быть, не пробыл урочных 6 лет.
Нащокин вышел раньше Пушкина, не кончив курса, еще не переведенный из Пансиона в Лицей. С тех пор надолго прекратились его сношения с Пушкиным, до самого 1828 г., когда в Москве началась самая тесная дружба.
Рассказ Ф. Н. Глинки
Удаление А. С. Пушкина из С.-Петербурга в 1820 году.
Когда средь оргий жизни шумной
Меня постигнул остракизм,
Увидел я толпы безумной
Презренный, робкий эгоизм.
Без слез оставил я с досадой
Венки пиров и блеск Афин;
Но голос твой мне был наградой,
Великодушный гражданин!
Пускай Судьба определила
Гоненье грозное мне вновь,
Пускай мне Дружба изменила,
Как изменяла мне Любовь,—
В моем изгнаньи позабуду
Несправедливость их обид:
Они ничтожны, если буду
Тобой оправдан, Аристид!..
Так писал А. С. Пушкин из степей Новороссийских в С.-Петербург к Ф. Н. Глинке, отзываясь на поэтическое приветствие сего последнего, напечатанное вскоре после непроизвольного отъезда Пушкина из северной столицы (С. Отечества 1820 г. сент. ¹ 38)1. Стихи эти недавно читаны были Н. В. Путятою в торжественном Собрании Общества люб. Росс, словесности, на
