какое только может быть, подпив за столом, подскочил после обеда к Пушкину и, взъерошивая свой хохолок, любимая его привычка, воскликнул: «Александр Сергеевич, Александр Сергеевич, я единица, единица, а посмотрю на вас и покажусь себе миллионом. Вот вы кто!» – Все захохотали и закричали: миллион, миллион!
В Москве наступило самое жаркое литературное время. Всякой день слышалось о чем-нибудь новом. Языков присылал из Дерпта свои вдохновенные стихи, славившие любовь, поэзию, молодость, вино; Денис Давыдов с Кавказа; Баратынский выдавал свои поэмы. «Горе от ума» Грибоедова только что начало распространяться.
Пушкин прочел «Пророка» (который после «Бориса» произвел наибольшее действие) и познакомил нас со следующими главами «Онегина», которого до тех пор напечатана была только первая глава.
Между тем на сцене представлялись водевили Писарева с острыми его куплетами и музыкою Верстовского. Шаховской ставил свои комедии вместе с Кокошкиным, Щепкин работал над Мольером, и Аксаков, тогда еще не старик, переводил ему «Скупого». Загоскин писал «Юрия Милославского». Дмитриев выступил на поприще со своими переводами из Шиллера и Гете. Все они составляли особый от нашего приход, который вскоре соединился с нами, или, вернее, к которому мы с Шевыревым присоединились, потому что все наши товарищи, оставаясь в постоянных, впрочем, сношениях с нами, отправились в Петербург.
Вечера, живые и веселые, следовали один за другим, у Елагиных и Киреевских за Красными воротами, у Веневитиновых, у меня, у Соболевского в доме на Дмитровке, у княгини Волконской на Тверской. В Мицкевиче открылся дар импровизации. Приехал Глинка, связанный более других с Мельгуновым, и присоединилась музыка.
Горько мне сознаться, что я пропустил несколько из этих драгоценных вечеров страха ради иудейска…
Для первой книжки Шевырев написал разговор о возможности найти единый закон для изящного и шутливую статью о правилах критики.
Я начал подробным обозрением книги Эверса о древнейшем праве Руси (нигде еще не переведенной), где выразил мои мысли о различии удельной системы от феодальной. Тогда же начал печатать свои афоризмы, доставившие мне много насмешек, особенно вследствие неудачного употребления Ивана Великого для сравнения высших взглядов.
Мы были уверены в громадном успехе; мы думали, что публика бросится за именем Пушкина, которого лучший отрывок, сцена летописателя Пимена с Григорием, должен был начать первую книжку. Но увы, мы жестоко ошиблись в своих расчетах, и главной виною был я, несмотря на все убеждения Шевырева. 1, я не хотел пускать, опасаясь лишних издержек, более 4 листов в книжку до тех пор, пока не увеличится подписка, между тем как «Телеграф» выдавал книжки в 10 и 12 листов. 2, я не хотел прилагать картинок мод, которые по общим тогдашним понятиям служили первою поддержкою «Телеграфа». В 3-х, я не употребил никакого старания, чтоб привлечь и обеспечить участие князя Вяземского, который перешел окончательно к «Телеграфу» и на первых порах своими остроумными статьями и любопытными материалами содействовав больше всех его успеху, обратил читателей на его сторону.
Наконец, 4, Московский Вестник все-таки был мой hors d’oeuvre. Я не отдавался ему весь, а продолжал заниматься Русскою Историей и лекциями о Всеобщей, которая была мне поручена в университете. С Шевыревым споры у нас доходили чуть не до слез, – и запивались, когда уже сил не хватало у спорщиков и горло пересыхало, кипрским вином, которого как-то случилось нам запасти по случаю большую порцию. Вино играло роль на наших вечерах, но не до излишков, а только в меру, пока оно веселит сердце человеческое. Пушкин не отказывался под веселый час выпить. Один из товарищей был знаменитый знаток, и перед началом «Московского вестника» было у нас в моде алеатико, прославленное Державиным.
Весь 1827 год Шевырев работал неутомимо. Тогда кончил он перевод Валленштейнова «Лагеря», труднейшей вещи для перевода, и заслужил полное одобрение всех нас, начиная с Пушкина.
В марте весь наш круг был потрясен известием о внезапной кончине в Петербурге Дмитрия Веневитинова. Мы любили его всею душою. Это был юноша дивный, – но об нем после, особо…»
* * *
«Несколько слов об «Истории пугачевского бунта» А. С. Пушкина.
…Для истории нет тайны, следовательно, эта история, не распечатавшая пакета о пугачевском бунте, должна называться повестью или лучше военною реляциею, реляциею с места. В самом деле, она имеет гораздо больше достоинства литературного, чем исторического, хотя богата и последним.
В литературном отношении – это самое важное явление в русской словесности последнего времени и большой шаг вперед в историческом искусстве. Простота слога, безыскусственность, верность и какая-то меткость выражений – вот чем отличается особенно первый опыт Пушкина на новом его поприще. Пушкин, давший в «Борисе Годунове» язык нашей трагедии, «Пугачевским бунтом» нанес решительный удар ораторской истории, в коей Карамзин был у нас первым и последним мастером. И в самом деле – можно ли после Карамзина писать в его роде? Он поставил свои Геркулесовы столбы и сказал: Не далее. Пушкин пролагает теперь новую дорогу.
Многие читатели, привыкшие к риторике, обманываются наружностию «Истории пугачевского бунта» и не отдают ей справедливости за мнимую простоту и легкость. О если б они знали, как еще трудно и мудрено писать по-русски легко и просто, то они стали бы говорить иначе и воздали бы хвалу автору, который овладел языком до такой степени, что может говорить им как хочет. Но Пушкин в последнее время должен был привыкнуть к несправедливостям и кривым толкованиям. В утешение мы можем прочесть ему его собственные стихи:
…Ты сам – свой высший суд.
Всех строже оценить умеешь ты свой труд,
Ты им доволен ли, взыскательный художник?
Доволен! Так пускай толпа его бранит,
И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет твой треножник.
Возвратимся к «Истории», так названной. Ее читаешь как повесть самую занимательную и при всей сухости формы (25 числа Пугачев был там-то, а 26 пошел туда-то) не оставляешь книгу от начала до конца. Так было и с теми, которые после стали порицать ее. Вот сила таланта!..
Примечания
1
По материалам А. Ю. Пушкина.
2
По материалам А. Ю. Пушкина.
3
Материалы П. И. Бартенева.
4
Собраны П. И. Бартеневым.
