уже заранее настраивает читателя к восприятию чего-то необычайного. Происходит столкновение между темой (извозчик) и тоном эпиграфа.
Пейзаж, который в обычном очерке дается развернуто, в этом произведении дан кратко – деталями.
Начинаются сумерки, потом вечерняя мгла; фонари как будто становятся ярче. Работа извозчика несколько оживляется.
Событийный ряд построен на том, что ночной извозчик ищет седоков.
Такова ситуация вещи.
Конфликт ее состоит в том, что извозчик Иона потерял сына и хочет кому-нибудь рассказать о своем горе, а рассказать некому.
Седоки интересуют извозчика как люди, которые его могут выслушать.
Иона возит людей, жалуется на судьбу, а людям все нет до него дела.
Происходит как бы обозрение седоков, меняющихся в бедных извозчичьих санях. Рассказ Чехова дает картины человеческой невнимательности к глубокой тоске отца, потерявшего сына.
В результате извозчик рассказывает о горе своей лошади.
Тут развязкой является отсутствие развязки, безысходность горя, отсутствие ответа, отсутствие конца. Конфликт не получает событийного разрешения; он повисает как бы в трагической пародии в заключительном разговоре.
Извозчик идет к своей кобыле, она жует сено. Лошади старик рассказывает про горе:
Лошаденка жует, слушает и дышит на руки своего хозяина… Иона увлекается и рассказывает ей все…
Отсутствие конца, событийная безразвязность произведения становится композиционной развязкой. Долгота последнего разговора с лошаденкой, попытка извозчика растолковать дело ей показывают отрезанность человека от людей.
Ландшафт «Тоски» однообразен. Это ночь и снег. Монотонность этого снега обобщает тоску извозчика.
Он видит погоду, потому что он так тоскует. Развязка происходит в конюшне в какой-то житейской замкнутости. Это дом извозчика, а лошадь – это его общество.
Возьмем ситуацию в рассказе «Ванька».
Ситуация: мальчик отдан сапожнику в ученики. Сапожник и его семья угнетают мальчика.
Возникает коллизия: мальчик хочет разрешить положение, пожаловавшись дедушке, но он так беспомощен, что даже не знает, как написать адрес. То, что он пишет на конверте адрес: «На деревню дедушке», – это развязка, подчеркивающая безысходность положения.
Безнадежность подчеркнута днем – рождественским праздником, когда Ванька пишет письмо. Рождественские рассказы в традиции XIX века всегда писались с благополучными, примиряющими концами, как бы реализующими слова рождественского «канона» – «На земле мир и в человецех благоволение».
Время действия «Ваньки» – сочельник. Рассказ был напечатан в «Петербургской газете» в № 354, 25 декабря 1886 года, то есть в рождественском номере. Резкое нарушение жанра увеличивало трагичность конца.
В этот благостный вечер Ванька Жуков, отданный в учение сапожнику, пишет письмо дедушке, рассказывая о том, как живется мальчишке у ремесленника в учении.
Рассказывает отрывисто, думая о деревне.
Деревня дается как идиллия, и в то же время через идиллию проступает деревенская нужда.
Ванька пишет: «Милый дедушка, а когда у господ будет елка с гостинцами, возьми мне золоченый орех и в зеленый сундучок спрячь».
Эта недостижимая мечта о единственном золоченом орехе, который, может быть, смогут отложить для мальчика, показывает бедность мира, в который хочет вернуться мальчик.
То, что Ваньке дали написать письмо, не перебили его, – это уже счастье. Он выбегает, не надев шубейку, опустить свое письмо без адреса.
Ему сказали: «…что письма опускаются в почтовые ящики, а из ящиков развозятся по всей земле на почтовых тройках с пьяными ямщиками и звонкими колокольцами».
Ванька бросает драгоценное письмо в щель почтового ящика.
Это крик о помощи.
Он обставлен торжественно, выводится из быта упоминанием песни и колокольцев, но направлен ни к кому. Он ничего не развяжет.
Ванька спит: ему снится – дед получил письмо, читает его и рядом сидит собака.
Так кончается самый горький в мире рождественский рассказ.
Об использовании деталей и о деталях в рассказе Чехова «Спать хочется»
Толстой записал 16/28 февраля 1857 года в «Записных книжках»: «Андерсена сказочника о платье. Дело литературы и слова – втолковать всем так, чтоб ребенку поверили»[414]. Дело идет о сказке «Новое платье короля».
Сказка состоит в том, что мошенники будто бы соткали ткань, которую видят все, кроме дураков и людей, находящихся не на своем месте. Все придворные и сам король увидали ткань. Из этой несуществующей ткани сшили платье. Король оделся голым, пошел по улицам нагишом, придворные шли за ним и поддерживали шлейф несуществующего платья. Ребенок закричал, что король голый, и все стали передавать друг другу слова ребенка. Все увидали, что король на самом деле голый. По общему говору понял это и король; но шествие продолжалось, голый человек шел, а за ним шли, поддерживая несуществующий шлейф, придворные.
Для того чтобы написать такую сказку, надо было придумать определенную ситуацию и потом создать ее конфликт: человек, которого уверили, что остальные видят его одетым, вдруг перед всеми оказывается голым.
У самого Андерсена история нового платья короля развивается шаг за шагом. Несуществующую ткань ткут из несуществующих нитей, кроят, сшивают, примеряют, показывают, надевают на короля, потом обсуждают покрой несуществующего платья. Перипетии шитья – неисчерпаемое доказательство того, что король глуп, робок и будет гол.
Несуществование предмета при корыстном утверждении, что он существует, углубляется иронией.
У Андерсена восклицание ребенка доказано.
Обычно так называемые доказательства в искусстве не прямы и так называемое содержание не может быть вынуто из художественной формы, не может быть вылито из нее.
Содержание лежит в лабиринте смысловых сцеплений и самим художником не может быть иначе доказано, и доказывает оно не всегда то, что собирается доказать художник.
Король старого мира гол. Люди поддерживают несуществующий шлейф и идут перед народом к уже увиденной многими гибели.
Поэтому не надо представлять себе, что сперва делается нож – идея, а потом этот нож вкладывается в ножны – в форму. Сила художественной формы – в силе сцеплений, в том, что каждое положение подготовляется и самые крайние выводы из нее делаются вероятными и даже неизбежными.
В рассказах Чехова обычно изобразительная сторона художественной детали связана в ряды, которые не повторяют друг друга, а развивают друг друга. Так построен в рассказе «Тоска» вечер, так показано течение времени, которое дано липким снегом, покрывающим ждущего седока извозчика. Время идет, падает снег. То же описание возвращается, развивая и усиливая свое значение при каждом новом появлении.
«Спать хочется»
Событийная последовательность рассказа следующая: девочка Варя взята в дом сапожника нянькой, помогает на кухне, бегает за покупками, прислуживает за столом, убирает. Ребенок болен, по ночам кричит. У девочки нет минуты поспать. Сон овладевает ею, сон отравляет ее. Событийно все договаривается: так, девочка, доведенная до отчаяния, задушила ребенка, которого качала.
Это реально, но невероятно. Это возможно, но не доказано. Не доказана неизбежность, трагичность преступления. Простым перечислением обязанностей девочки этого сделать нельзя. Событийная последовательность не вводит читателя в положение Вари.
Рассказ построен на следующих системах сцеплений.
Сон, который овладевает сознанием девочки, повелителен: она находится как бы в бреду.
Обстановка, интерьер здесь заменяет ландшафт и играет его роль, обстановка психологизирована, она мало-помалу изменяется под влиянием смертельной усталости измученной бессонницей девочки.
Нарастание значения деталей является методом объективизации этой усталости.
Бред состоит из двух линий: она одновременно видит комнату, освещенную лампадкой; ей представляется изба и отец, который умирает от грыжи на грязном полу избы. Она видит прошлое, в гибели отца видит свою гибель и в то же время видит и окружающую обстановку.
Вынем из этой обстановки одну деталь и покажем ее в семи повторениях.
Сперва идет вступление к рассказу: «Ночь. Нянька Варька, девочка лет тринадцати, качает колыбель, в которой лежит ребенок, и чуть слышно мурлычет:
Баю-баюшки баю,
А я песенку спою…
Перед образом горит зеленая лампадка;
