электрической рекламой «Дейли Мейл».
В одиннадцать часов с Пикадилли-сквер и Чаринг-Кросс одновременно зазвучал национальный гимн Великобритании.
– God save our glorious king!
Такси рвануло с места. Объявили войну? Театральная сцена. Живое воображение, проявляющееся в театральных костюмах, – такое, что его не найти даже в нагаре курительной трубки, – разыгралось во всех лондонских театрах, от первого до четвертого сорта. Занавес опускался, поднимался вновь, и актеры в вечерних костюмах, подняв глаза горе и с поклоном обращаясь к таким же нарядным зрителям, слушали торжественный государственный гимн.
В кафе «Лайон» стены с мраморной инкрустацией искажали резкие удары больших барабанов и визг скрипок, отражая звук в толпу, страдающую от нехватки кислорода. Две проститутки в красном, которые вчера ели макароны, сегодня с теми же спутниками ели жареный картофель, нарезая его ножом. Кусая, они потрясали спинами, игриво смеялись. Лондонцы, которым нечего терять, бродили на улицах или скрывались за занавесом.
На Уайтчепел-стрит завершилась уличная речь коммунистов по вопросу германских репараций. «Мистер Филипп Сноуден победил. Рабочие Великобритании и Германии проиграли». Луна, услышав эти слова, поднялась высоко над одноглазым Сити, освещая на Трафальгарской площади четырех львов, которых в природе ни один человек не видел, и Дуврский канал.
Июнь 1930 года
Детская, детская, детская Москва
Приберемся на столе.
(Переставь стакан на подоконник, пожалуйста!)
Развернем карту Москвы.
С запада на восток и юг, извиваясь и петляя, течет знаменитая Москва-река. На северном берегу, где она раздваивается, стоит обнесенный стенами неправильный треугольник. Это Кремль, одно название которого внушает уважение и буржуазии, и пролетариату всего мира.
В эти дни за кремлевскими стенами буйно растет трава, а старинные зеленые и пестрые византийские купола придают Кремлю необычайно живописный вид. Красные знамена над ними смотрятся особенно ярко на фоне зданий былых времен, и всё вокруг под сияющими белыми облаками наполнено летней радостью.
Там, где заканчиваются кремлевские стены, тянется узкая улица…
Смотри! Здесь будет Дворец труда.
Если проехать вдоль Москвы-реки на трамвае «А», великолепное белое здание слева непременно привлечет внимание. Это Дворец труда[7]. Внутри этой величественной и строгой постройки, которая воплощает ясность разумной организации и планирования, – вся организационная сеть социалистического труда.
Накануне Первого мая, праздника всех трудящихся Советского Союза, в Москве полностью запретили продажу алкоголя.
В день праздника не ходили ни трамваи, ни автобусы. Между алыми флагами и праздничными украшениями гремели шаги сотен тысяч трудящихся. Город наполнили торжественные звуки «Интернационала», и гудели в небе самолеты, разбрасывая листовки.
Ближе к часу ночи Красная площадь, сиявшая ослепительной иллюминацией, была переполнена людьми. Земля, утоптанная бесчисленными ногами с утра до вечера, стала рыхлой и пыльной. Даже сейчас ощущались жар и возбуждение дня, кое-где переливались временные фонтанчики с питьевой водой через край, образуя крошечные лужицы. А толпа, волна за волной, среди которых были дети и старики, неспешно текла в сторону набережной.
Перед зданием ГУМа – целое море красных плакатов.
«Привет жертвам империализма и фашизма от братского мирового пролетариата!»
А рядом:
«Да здравствует мировая революция!!!»
Мавзолей Ленина на ремонте. Сейчас кажется, будто Ленин «в отлучке». Широкие деревянные ограждения укрыты яркой панорамой изображений трудящихся рабочих и крестьян, а алые иллюминированные буквы лозунгов видны даже с тротуара, по которому движется толпа.
«Высоко держи знамя ленинизма! Пятилетку – в четыре года!»
Потрясающее зрелище – красные знамена в свете мощных ночных прожекторов! В этот майский вечер 1930 года бывшее лобное место украшено незабываемой красотой алых знамен и могучими фигурами рабочих. Огромные рупоры радиоустановок разносят по площади звуки бодрого марша. Всё вокруг красное! Красное!
Черная масса толпы, которая дошла до самой набережной, выдыхает у подножия Каменного моста. Прохладный речной ветер. Иллюминация Дворца труда вдалеке будто зажигает ночное небо и растворяется в водах. Длинные наружные стены Кремля погружены в темноту, поэтому тот дальний свет кажется особенно торжественным и непередаваемо прекрасным.
Пятицветная иллюминация и на противоположном берегу – у московской электростанции; в остальные триста шестьдесят четыре дня мрачные воды Москвы-реки так не сверкают, как этой ночью.
Москвичи простодушно восхищаются иллюминацией. Из толпы слышится довольный смех, кто-то устало опирается на перила моста. Другие медленно шагают дальше, вдоль темных кремлевских стен, в сторону Дворца труда.
«Совкино» осветило сцену прожекторами и снимает Дворец труда и направляющуюся к нему толпу. Под мостом, где отражается разноцветная иллюминация, тихо скользят лодки с молодыми женщинами.
За последние два года всё изменилось. Пятилетний план, принятый для подъема советского производства, с его стопроцентным – даже стотридцатипроцентным – размахом расширения охватил все стороны жизни и смело направил их к социалистическому переустройству.
Но об этом позже – вернемся пока к карте. Найдем в Москве Бульварное кольцо.
Вот оно. Большая окружность, проведенная не совсем ровной рукой вокруг Кремля. Это внешний бульвар; если приглядеться к карте, то вокруг Кремля появится будто внутреннее кольцо. Да, именно так – внутренний бульвар!
Есть даже выражение – «бульварная газета».
В прошлом году несчастный японский военно-морской атташе, служивший в Москве, из-за нервного расстройства оказался втянут в личную историю. Одна из московских газет поместила об этом заметку в отделе хроники. Охваченный навязчивой мыслью, что и японская пресса подхватит слухи, а честь будет навсегда утрачена, атташе покончил с собой в духе старинных самурайских традиций. Один из советских чиновников тогда дипломатично выразил искреннее недоумение, по-европейски спокойно реагируя на происшествие. «Мы ведь никогда не заглядываем в бульварные газеты…» – сказал он.
Есть выражение – «гулять по бульвару». В Советском Союзе, как и фраза «мой знакомый», оно имеет двоякий смысл.
Кухня гостиницы. Прямо перед входом – большой никелированный чайник, в котором кипятят воду на березовых дровах. Стоит стол. На нем гора немытых тарелок. В целом всё выглядит довольно опрятно, но по этим тарелкам ползает куча мух. Их так много, что в свете лампы кажется, будто это тарелки шевелятся.
В углу за столом японка колола куски сахара щипцами для орехов. Сахар, как хлеб, мясо, чай, мыло или керосин, можно купить только по продовольственной карточке – полтора килограмма в месяц. Эти куски слишком велики, чтобы положить их целиком в стакан с чаем. Щипцы для орехов, как и сами орехи, исчезли из всех московских лавок, поэтому она пришла на гостиничную кухню и взяла единственные щипцы, чтобы заняться делом, которого в Японии вовсе не знают – колкой сахара.
(Вряд ли где-нибудь, кроме советских гостиниц, жильцы поддерживают с кухней такие простые, почти домашние отношения. Исключение составляют только «Савой» и «Гранд-отель», где снуют переводчики с английского и немецкого. Это общежития Советской России. Около 1928 года в
