пора!
У Тани ослепительно светлые волосы, румяные щеки. В белом халате с закатанными рукавами она прижимала к себе рукой гору хлеба. Таня быстро согнала кошку со стола.
– Ну как ваш малыш?
– Ой! Да вовсю гимнастику делает! – Таня засмеялась, мягко похлопала себя по округлившемуся семимесячному животу и вышла.
Это было около полутора месяцев назад, вскоре после того, как японка поступила в клинику при Первом МГУ. Тогда невысокая беременная санитарка с румяными щеками закатила в палату кресло на колесиках и сказала, что пора в ванну. Но японка, стоило ей двинуться, залилась слезами от боли в печени и так и не смогла пойти. Сквозь слезы она ясно запомнила округлость под белым халатом молодой санитарки.
Это и была Таня.
Санитарки работали посменно. Шесть человек, каждая по восемь часов, три смены в сутки. Таня не дежурит ночью. Ей двадцать лет. Танин муж – баритон, учился в Консерватории. Когда выпадала свободная минутка, Таня, облокотившись на стол в дежурной, занималась алгеброй. Каждый вечер с шести до одиннадцати она посещала Вечерний рабочий факультет имени Бухарина и впитывала культуру, которую революция освободила из буржуазной монополии и отдала пролетариату.
По утрам Таня мыла пол. Они часто разговаривали с японкой.
– Таня, сколько тебе осталось учиться на рабфаке?
– Я второй год учусь. Еще один остался.
– А сколько там девушек?
– Мало, всего девять. – Поливая из лейки горшок с любимым растением кошки, Таня сказала задумчиво: – У нас, в общем, женщины всё еще отстают. Даже среди работниц на производстве меньше тех, у кого высокая квалификация. На рабфак обычно ходят вечером, учеба сложная, и иногда женщины не справляются, особенно если есть семья и дети.
– А ты уверена, что справишься? Днем работаешь, вечером снова учеба – порой ведь бывает тяжело.
– Да что вы! Мне совсем не тяжело. На рабфаке учатся только те, кто действительно хочет. Правда, иногда спать охота! Глаза сами закрываются – все по очереди клюют носом! Ай-ай, невыносимо! – Таня рассмеялась и откинула волосы с румяных щек. – Но все ребята хорошие. Сейчас [в 1928 году. – Примеч. авт. ] на рабфаках учится около пятидесяти тысяч молодых мужчин. Все они что-то делают для советского государства. Луначарский же говорил, что для советского государства сейчас важнее всего те, кто преодолевает трудности и учится на рабфаках.
(В 1927 году доля студенток на рабфаках только в РСФСР составляла пятнадцать процентов. Во всем СССР 29,8 процента женщин получают или получили высшее профессиональное образование – по этому показателю СССР занимает шестое место в мире. Япония примерно на одиннадцатом месте.)
В один снежный день Таня, закончив дела, устроилась в палате японки в кресле без подлокотников и с аппетитом грызла зеленое яблоко.
– Устала?
– Немного. – Укусив второе яблоко, Таня даже невольно заболтала ногами от радости: – Скоро отпуск!
По советскому закону беременным работницам дается оплачиваемый отпуск: два месяца до родов и два месяца после. (Работницы умственного труда получали три месяца до и три после, на тех же условиях.)
За журналом зашла Елена, молодая пациентка с диабетом. Она сияюще посмотрела на Таню и спросила:
– Скажи, а какое пособие по родам?
– Всем полагается до половины месячной зарплаты… А еще дают молоко на девять месяцев. – Таня встала у окна и смотрела, как снег ложится на голые ветви вяза. – И прекрасно! В декрете будем гулять каждый день!
Она непроизвольно сказала «будем гулять». И эта нежная интонация будто разлилась по комнате.
Таня, осторожно ступая из-за тяжелого живота, вышла из палаты, залитой отблесками снега. Елена, провожая ее взглядом, вдруг выпрямилась и плотно запахнула серый больничный халат.
– Настала наша эпоха!
Что-то глубоко затронуло душу Елены. Она устремила темный, пронзительный взгляд черных глаз прямо в черные глаза японки и тихо спросила:
– У тебя когда-нибудь были дети?
– Нет, никогда.
– А у меня были.
Японка промолчала.
– Но это было в 1919 году, в голодное время. – Она говорила будто самой себе: – Профессор, который меня наблюдал, спросил: «Чем кормить будешь?» – и добавил: – Сейчас нам не нужны младенцы, нужно сначала довести дело революции до конца». Профессор был хороший человек, с белой бородой, серьезный. Мы и это пережили.
С каждым днем Таня ходила всё медленнее, и в ее голубых глазах, влажных губах проявилась зрелая, материнская красота. Когда японка видела ее округлое тело, сияющие светлые волосы, медленную походку у коридора, она ощущала всю силу женщины, готовой стать матерью.
Европейская цивилизация, начиная с Марии, как и восточная культура с прочными семейными традициями, наделяли образ будущей матери религиозной сентиментальностью. Но была ли когда-либо реальная женщина-пролетарка объектом красоты или эстетического восхищения? И на Востоке, и на Западе беременная давно стала главной героиней трагикомических зарисовок бедности. Миллионам пролетарок в условиях буржуазного общества материнство не сулило легкой жизни и не давало новых прав – напротив, оно открывало путь к ежедневным страданиям. Материнство угрожало самому их существованию.
А теперь посмотрите на Таню!
Японка ощутила, как в ней самой пробуждаются материнское чувство и тот же горячий восторг. Представьте глубокую уверенность, наполняющую всё ее тело, безоблачную надежду стать матерью! Разве сияющая радость Тани – это не прямое следствие того, как советское общество охраняет пролетарских матерей?
Трудовое законодательство запрещало увольнять работниц с завода или конторы на пятом или больше месяце беременности, как и женщин с детьми младше десяти месяцев. (Не говоря уже о четырехмесячном отпуске.)
Почти нет ни одной фабрики или предприятия, на которых работают женщины, без детского сада. Они открыты с восьми утра до пяти вечера или с пяти вечера до двенадцати. На некоторых предприятиях детские сады бесплатны, в других требуется плата, в зависимости от дохода родителей. Детям до семи лет предоставляется уход, питание, купание и базовое социальное воспитание. Матерям с младенцами разрешается кормить ребенка каждые три часа. Они могут приходить на работу с ребенком и быть спокойны, ведь до конца смены о нем будут заботиться врачи и воспитательницы.
В трагических случаях, когда отец ребенка бросает женщину с новорожденным, она идет не к Сене или Сумиде, а в народный суд. Гражданский кодекс обязывает отца выплачивать алименты в размере до половины месячного заработка до достижения ребенком восемнадцати лет.
А что же делать, если мужчина откажется платить и исчезнет? Например, одной зарплаты Тани недостаточно, чтобы прокормить ребенка. По закону родители отца обязаны помогать ребенку продуктами или деньгами. А если ребенок сирота?
Ребенок, кем бы ни были отец и мать, не будет принадлежать только Тане. После рождения он законный сын или дочь всего советского народа. В таких случаях государство несет коллективную ответственность за каждого
