каждом коридоре можно было увидеть официанта, который, обливаясь потом, нес огромный поднос с чаем и едой. Когда-то театр «Цукидзи» в Токио мастерски поставил «Ревизора» Гоголя. И даже бедному Хлестакову в его темную нору слуга приносил жаркое, похожее на подошву сапога. Здесь то же самое. Вот даже чай за гривенник: стоило позвонить в колокольчик – и официант, размахивая салфеткой, поднимался пешком на четвертый этаж, потом снова спускался, чтобы затем доставить поднос прямо в номер.)
С восьми до десяти утра и с девяти до одиннадцати вечера черный гостиничный кот, свернувшись клубком возле эмалированной плевательницы в коридоре, наблюдал разноцветное шествие башмаков и чайников. Жильцы, каждый своей походкой, с чайниками всевозможных форм и размеров в руках, сновали туда и обратно, точно пассажиры, спешащие от поезда к месту, где разливают чай на станции. У японки был небесно-голубой эмалированный чайник.
В помещении в конце коридора дверь всегда была открыта настежь. Оно одновременно служило и комнатой отдыха, и столовой, и месткомом, а также профсоюзной ячейкой и партийным уголком работников гостиницы. В одном углу находилась библиотечка, украшенная красной материей, – красный угол. Здесь собирались работники общественного питания, среди которых было особенно много неграмотных; именно им предстояло осуществить культурную революцию и внести вклад в строительство социализма.
Когда японка проходила по коридору, яркое пятно красного уголка отражалось в ее голубом чайнике. Порой из соседнего клуба профсоюза издательских работников доносилась песня о красном знамени.
Раскалывая сахар, японка разговаривала с посудомойкой – худощавой черноволосой женщиной в сером халате, которая за работой часто напевала себе под нос.
– Ах, скоро ведь сезон ягод! У вас тоже вишни и ежевика растут? У вас ведь всё есть? Правда?
– Не знаю, есть ли в Японии ежевика… Никогда не видела. А ягода вкусная, только после ежевики зубы потом совсем черные, беда просто.
– Ее с сахаром варить надо.
– Сколько дают в месяц сахара? Полтора кило?
– Да, где же тут возьмешь лишний сахар, чтобы варенье варить?
– Да ведь теперь у вас всё – и сахар, и табак – отправляют за границу, в обмен на машины. Говорят, в Одесском порту – целые горы сахара!
– Вот именно! Выполним пятилетку за четыре года. Немного потерпим – потом всё наладится.
Посудомойка моргнула – то ли шутливо, то ли всерьез – и покачала головой. Она работала временно, получала пятьдесят семь рублей.
– Надо, чтобы тебя взяли на постоянную работу.
– Говорили, может, возьмут уборщицей, но как получится.
– Да ведь сейчас везде людей не хватает – всех тянут в колхозы и совхозы. На бирже труда и то пусто.
– Служащих-то, канцелярских работников, просто не хватает. – Переливая кипяток из никелированного чайника в ведро, посудомойка сказала: – Да хоть временно, хоть как – лишь бы работать. Пока работаешь, не приходится шататься по бульварам… верно?
По бульвару ходил уличный артист по имени Тимофей Тимофеевич – он водил с собой медведя.
Фотограф-моменталист: три снимка за полчаса, цена – восемьдесят копеек. Под густыми липами, перед нарисованным фоном, сидит женщина в красном платке, разглаживая складки на клетчатой юбке.
Девять десятых тех, кто днем сидит на лавках, любуясь бульваром, – женщины с волосами и глазами всевозможных оттенков, которые ходят с колясками.
У Никитских ворот, где улица Герцена пересекает бульвар, стоит памятник Тимирязеву. Вокруг постамента – алые, пурпурные и белые летние цветы. В октябре семнадцатого года здесь шли ожесточенные уличные бои. Сейчас тут торгуют помидорами – по рублю за фунт – и виноградом. Высоко над площадью из громкоговорителя льются радиоволны гитарной музыки в ясное северное двадцатиодноградусное небо. Так звучит и так выглядит тринадцатый год советской власти. Вдоль аллеи стоят ряды колясок – да сколько их! В каждой розовые младенцы, с оголенными животиками и ягодицами, спят, сопят, посасывают губами воздух, уже на пути к своим будущим профсоюзным билетам. И всё это – под ясным взором Тимирязева, эволюциониста XIX века, среди летних цветов, куда обращены открытые, радостные тела советских младенцев.
На бульварах младенцев столько, сколько листьев на липах. С четырех, когда закрываются канцелярии и учреждения, и до девяти вечера бульвары превращаются в настоящий праздник: тут толпы детей, начиная с тех, кто только учится ходить, и до школьников. Среди них гуляют красноармейцы. Проходят пионеры с весело развевающимися красными галстуками. Конечно, встречаются и жулики, и зазывалы, но в глаза бросаются дети, дети, только дети. Столь людно, что удивительно, как на коленях статуи Гоголя на Арбате еще остается свободное место.
Большинство советских граждан не различает Японию и Китай – ни географически, ни по обычаям, никак. А если кто и просвещенный и знает, например, что в Японии конституционализм, то непременно скажет вам следующее:
– Говорят, у вас ведь страшно много народа? Сколько там в год прибавляется?
– Семьсот-восемьсот тысяч человек.
– Ай-ай-ай! Вот это да, вот это куча!
Но удивляться стоило бы не числу рождений. Ведь в Советском Союзе за последние годы рождается около трех миллионов детей ежегодно – то есть примерно три процента от всего населения. Удивительно иное: что в Японии семьсот-восемьсот тысяч новорожденных в девяноста процентах случаев рождаются у матерей из пролетариата, лишенных всякой социальной защиты, малейшей опоры, чтобы отстаивать даже право на существование.
Одна уже эта перемена доказывает, что Октябрьская революция выполнила свое историческое предназначение перед человечеством. В СССР женщина равна мужчине во всех гражданских и трудовых правах – и, сверх того как мать, она пользуется полной правовой защитой своего пола.
За окном по-прежнему лютый мороз, минус пятнадцать. На белых стенах комнаты – отблески замерзшего снега.
Оконные рамы рассохлись, и в щели сквозит холодом. Японка, укрытая с головой белой шерстяной шалью, лежит неподвижно, с тонкой резиновой трубкой у рта, и украдкой следит за кошкой.
Возле кровати стоит овальный столик. На нем – латунный колокольчик, язык которого перевязан марлей, чтобы не дребезжал, и рядом – горшок с растением, похожим на спаржу, с мягкими зелеными листьями.
Интересно, в Японии кошки тоже едят листья?
На полу стоит большой таз, на дне которого скопилась желтая прозрачная жидкость – желчь. Пестрая кошка аккуратно обходит его, садится, поджимая лапы, приподнимает усы и тихонько тянет листья. Только пушистая зелень слегка дрожит – ни звука. Японка вот уже два часа лежит так, не двигаясь.
Кошка наконец прыгнула на стол. Это встревожило японку. На растении только-только пробились нежные зеленоватые побеги. Именно их кошке и хочется съесть.
Не вставая, она дрожащей рукой потрясла стол. Тот заскрипел, но кошка не двинулась. К счастью, в этот миг отворилась дверь палаты.
– Ах, Таня!
– Всё лежите? Сейчас уж обедать
