и помчалась по пыльной, жаркой дороге.
— Да, чуть было в гости не закатились, — ворчал Бондаренко, разворачивая полуторку. — Было бы дело…
— Надо же, а? Это ведь надо же! — словно бы еще не веря, Павел все оглядывался назад, туда, где лежало родное село, и такая тоска и лютая злоба подступили к сердцу, хоть криком кричи, хоть опять разворачивайся и гони в Прогнои, — а там будь что будет. Но он только выдавил из себя, сжимая тяжелые кулаки — Вот оно как обернулось, Иван…
— Может, и не тронут твоих, — попытался успокоить его Бондаренко.
— Для них, фашистских выродков, что стар, что млад — все едино, — произнес Павел. — Давить их надо, Иван!
— Крепко говоришь, Христофорович, — кивнул Бондаренко, прибавляя газ. — По-нашему говоришь, по-флотски.
Возле баркаса их встретили Иванов и Подпалый.
— Гостинчика привезли? — полушутливо спросил Подпалый, но увидев посеревшее лицо Павла, замолчал.
— Немцы в Прогноях, — хмуро бросил Бондаренко. — Не до гостинчика. Чуть в лапы к ним не зарулили, спасибо майор предупредил.
— Ситуация… — Иванов с сочувствием взглянул на Павла и, хотя этого не требовалось, неожиданно доложил — Мотор еще раз проверил. Все в порядке.
— Будем готовиться к переправе. — Павел тяжело вздохнул, оглядел берег, возле которого уже покачивались на легкой волне подошедшие катера и баркасы. — Работенка предстоит что надо…
И на самом деле пришлось нелегко. Двое суток десятки баркасов, катеров переправляли войска на Тендровскую косу. Когда, наконец, к исходу вторых суток эта работа (а ей, казалось, не будет конца и края) была все же благополучно завершена, Дубинда получил распоряжение следовать с баркасом в Севастополь. Усталые, истосковавшиеся по своему кораблю, шли моряки нелегким и неблизким путем в Севастополь. С радостью думали о предстоящей встрече со своей «Червонкой», со своими товарищами. Но ни Павел, ни его ребята не могли тогда даже предположить, сколь короткое свидание предстоит им с кораблем. Не могли они подумать о том, что их крейсер «Червона Украина» в скором времени погибнет в схватке с фашистскими бомбардировщиками, а им самим придется сойти на берег и драться в рядах морской пехоты, защищая Севастополь. Не знали они и о том, что вскоре затеряются в сражающемся, горящем, разрушенном городе.
Все долгие, тяжелые месяцы обороны Севастополя Дубин да воевал в восьмой бригаде морской пехоты. Сколько было боев, отчаянных атак, бомбежек, артналетов — и ни одна пуля, ни один осколок не задели его. Но в самый неподходящий, самый трудный момент, когда Севастополь уже покидали последние корабли, когда с боями уходили последние отряды моряков и красноармейцев — тут, как на грех, его контузило.
Потом концлагерь под Симферополем. Вырваться отсюда было немыслимо — на вышках дежурные возле пулеметов, часовые с овчарками около колючей проволоки, электрическое освещение всей территории по ночам. И жестокий режим.
«А ведь, наверно, среди этих людей большинство мечтает о побеге, — думал Павел, приглядываясь к узникам. — Каждый небось надеется, что ему повезет, подвернется случай, и он окажется на свободе. Каждый надеется, как и я. Ведь нельзя же жить без борьбы в этом аду. Но как бежать?»
Связей с надежными товарищами установить не удавалось, хотя Павел и пытался их нащупать. Правда, оставалась маленькая надежда: этот лагерь считался как бы пересыльным, пленные подолгу здесь не задерживались, их отправляли в другие места на работы, и, быть может, как Павел рассчитывал, удастся этим воспользоваться. Только бы подвернулся такой случай. Только бы подвернулся!
Однажды утром всех военнопленных в спешном порядке построили на плацу. Перед замершим строем появился высокий офицер в сопровождении свиты. Безукоризненно подогнанная форма, лакированные сапоги, четкая строевая выправка, строгое лицо — он больше был похож на какого-либо видного киноактера, нежели на гитлеровского офицера. Но когда офицер, видно, второпях, не разобравшись, застрелил перед строем одного предателя и когда стал понятен смысл его короткого выступления, Павел пришел в недоумение. Он прекрасно знал, что этот предатель выдал комиссара. А здесь… его застрелили и кто — гестаповец.
На другой же день непонятный офицер с артистической внешностью уехал из концлагеря. А вскоре с группой военнопленных Павел Дубинда был переброшен в Николаев. Чувствовал он себя все еще плохо. К нему часто возвращались во сне последние, горькие часы Севастополя: ослепительно сверкающая под палящим солнцем бухта с фонтанами взрывов, сизый дым над горящим разрушенным городом, далекая, дрожащая в мареве линия горизонта, за которой скрылись последние корабли…
Каждый раз он просыпался с одной и той же мыслью: «Бежать, во что бы то ни стало бежать!» Теперь уже Павел чувствовал себя сносно. Он мог бы бежать. И мстить фашистам за все: за оскверненную землю, за гибель товарищей, за кровь и слезы ни в чем не повинных людей. И каждый раз мысленно клялся себе: «Мы еще вернемся в Севастополь! Рассчитаемся за Одессу, за «Червонку»!
Но бежать было невозможно: гитлеровцы, зная отчаянный нрав моряков-севастопольцев, усиленно охраняли их.
И все же после многих месяцев фашистской неволи Павел бежал…
Глубокой ночью с несколькими товарищами они тайком спустили шлюпку на воду и, как только часовой ушел на дальний конец причала, тихонько отошли от берега.
Безлунная, аспидно-черная ночь, повизгивающий скрип уключин — все это было похоже на немыслимо долгий тревожный сон. Казалось, вот-вот вспыхнет прожектор на сторожевом катере, завоет сирена — и конец. Павел греб что есть мочи, понимая, что, если не удастся, наконец, добраться до своих, — больше такого случая не представится. К тому же сейчас он чувствовал ответственность и за своих спутников.
Шлюпка давно уже находилась в лимане. Павел вел ее вдоль побережья, используя попутный ветер. Он греб мощными рывками, откидываясь назад всем корпусом. Но даже он, опытный гребец, задыхался от нечеловеческой усталости. Пот заливал глаза, горели ладони. Павел сбросил куртку; мощные плечи, грудь влажно залоснились в темноте.
— Поотдохнул бы, браток, — сочувственно сказали с кормы.
Но Павел не отдавал весел и продолжал грести почти из последних сил, зная, что его спутники не сумеют толком управиться со шлюпкой. Наконец, впереди смутно обозначилась коса, и почти сразу же с берега долетел негромкий окрик:
— Стой! Кто идет?!
— Свои, братишка, свои! — обернувшись, отозвался Павел. Он сделал еще несколько гребков, опустил весла и закрыл глаза, чувствуя, как тесной петлей перехватывает горло от сознания, что вот сейчас, через какую-нибудь минуту, после таких долгих скитаний, ступит наконец вновь на родной черноморский берег…
У самой кромки воды их встретили двое автоматчиков в накинутых плащ-палатках и касках.
— Кто такие? — спросил первый, держа автомат на груди.
— Севастополец я, — ответил Павел. — Крейсер «Червона
