— вечерние спектакли, и нам передавался тот всепокоряющий смысл театрального искусства, который несли и великолепные актеры театра и прославленные режиссеры.
Каждая премьера Синельниковского театра была праздником не только для интеллигенции, но и для рабочих и служащих, которые любили и почитали свой театр. Обращаясь мыслями к прошлому, я смело утверждаю, что Синельниковский театр был подлинно народным театром.
Николай Николаевич был не только антрепренером и материально заинтересованным лицом, но и большим художником, гражданином и патриотом. Мне кажется, что основа успеха актеров харьковского театра тех времен была заключена в обязательном творческом труде артиста и дома и в театре. У артистов возникали эти обязательства, потому что они были связаны сроком, потому что они должны были заниматься изучением роли дома, потому что они во имя собственной творческой репутации не могли не быть в состоянии постоянной мобилизованности. Профессиональной мобилизованности.
Так было у Синельникова. Там царил дух серьезности, дух преданности театру, и Николай Николаевич был всегда примером для других. Нельзя было представить себе, чтобы актер уже на третью-четвертую репетицию пришел без того багажа, который он вынашивал дома, в пути, ложась спать и просыпаясь. И когда порой сейчас слышишь нелестное слово о старых провинциальных артистах, да еще сказанное тоном покровительственного снисхождения, хочется протестовать всем сердцем, ибо в большинстве своем это были люди труда, самоотверженности и профессиональной ответственности.
В чем заключалась работа Николая Николаевича? К каким приемам прибегал в своей работе с актерами этот замечательный режиссер? Есть разные подходы для возбуждения творческой фантазии актера. Но самое ужасное и губительное — это диктаторство. Николай Николаевич никогда не был «самодержцем». Он давал полную возможность проявить все то, что артист наработал самостоятельно. Осторожно, двумя-тремя штрихами он подсказывал, как усилить кульминационный момент роли или психологически точный отправной кусок. Он направлял действие по правильному пути, и актер, как по рельсам, динамически двигался к цели. Осмысленному слову, говорящему жесту, точному взгляду он обучал каждого, кто с ним встречался. Его педагогический метод основывался на глубоком знании психологии актера, на большом опыте и умении глубоко проникать в идейный смысл пьесы. Его авторитет художника, рожденный уважительным отношением к самому искусству и людям, его создающим, был непоколебим.
Мне хотелось бы рассказать о каждом из той блестящей плеяды артистов, которых я увидел в синельниковских сезонах. Но многим из них посвящены специальные исследования, другие рассказали о себе сами.
О Викторе Мариусовиче Петипа написано мало. А жаль! Петипа был неотъемлемой частью харьковских театральных сезонов. И мне хочется вспомнить о нем: и потому, что он выделялся даже в славной когорте «синеяьниковцев», и потому, что он оставил след в сердцах моих дорогих земляков. И я расскажу о нем специально, но позже.
Много интересного и полезного видено мною в харьковские сезоны. Театр и его актеры были властителями дум молодых людей. Мы, в особенности «любители-кружковцы», знали все, что делается в театре. Мы были далеки от бытовой его жизни, но что касается перспектив, репертуара, бенефисных пьес — тут для нас не было тайн.
В воображении я идеализировал артистов, создавая какой-то особый мир, в котором живут эти «жрецы». Я мог идти следом за актером целые кварталы, наблюдая за ним. Какое разочарование я испытал, когда однажды в гастрономическом магазине Акжитова в Харькове увидел Виктора Петипа за покупкой снеди. Слова «полфунта», «сардины» легко слетали с уст «герцога Рейхштадтского». Я был поражен в самое сердце! Эта встреча лишила меня моей мечты. Но все же и молодость и заразительная сила искусства берут свое. Меня все равно тянуло в театр. И я параллельно с гимназией посещал драматическую студию Литературно-художественного кружка, куда был принят после специального экзамена.
Занятия шли по вечерам. Мои товарищи по студии были старше меня, но они были так же одержимы театром. Надо сказать, что педагоги этой студии были артистами Синельниковского театра. М. М. Тарханов и Б. В. Путята возглавляли студию. Т. А. Калачевская, Н. С. Барабанов были в числе преподавателей и очень ревниво относились к своим педагогическим обязанностям. Я до сих пор сохраняю теплые чувства к моим первым наставникам. Они открыли мне двери в заповедники актерского искусства. И открыли радушно. Надо сказать, что учебные заведения тех времен резко отличались от современных студий. Тем более от студий, находящихся на правах высших учебных заведений.
Занятия по мастерству занимали все наше время. Было бы неправильным отвергать сегодняшние методы преподавания, но практическим занятиям, благодаря которым вырабатываются профессиональные навыки, с моей точки зрения, должно уделяться наибольшее время, ибо практика и тренаж — один из главных путей к овладению театральным искусством.
Проходили недолгие студийные месяцы. Мы учили гекзаметры, стихи, басни, ставили отрывки. Я, надсаживая голос, читал монолог Брута. Искал и находил способ правильного дыхания. А мне это было необходимо, так как с пяти до двадцати лет я страдал бронхиальной астмой.
Вы новый артист?
В студийных боях я креп, мужал и к летнему сезону 1919 года был рекомендован Михаил Михайловичем Тархановым в труппу Товарищества артистов Синельниковского театра статистом и исполнителем маленьких ролей. Именно с этого момента я считаю себя вступившим на путь актера-профессионала — путь, который изобиловал и огорчениями и радостями.
Не стану выдерживать точную последовательность событий моего первого сезона, тем более что меня чаще тянет говорить о других. А когда говоришь о других, то удобнее направить на людей свой взгляд, спрятавшись под черное покрывало старомодного фотографа, или, говоря языком современности, пользоваться скрытой камерой.
Итак, я вошел первый раз за кулисы театра. Неповторимый первый раз! Даже хрипловатый басок Матвея Прохоровича, кулисного сторожа харьковского театра, человека с моржовыми усами и добрым взглядом, даже, повторяю, его хрипловатый басок казался мне звуком эоловой арфы. Он первый произнес: «Вы новый артист? Разденьтесь здесь».
Чугунные узорные ступени лестницы, ведущей на сцену и в артистические уборные, навсегда врезались в мою память. Я разделся и сразу же попал в среду добрых людей. Это были артисты, уже «опытные» молодые артисты. На их счету было по два, а то и по три сезона. Я познакомился с Митей Орловым, Сеней Межинским, Шурочкой Сальниковой, Моней Каминкой. Много разного, большого и малого, радостного и грустного пережили мы вместе.
Первая роль для каждого актера — боевое крещение и памятная зарубка на сердце. На маленьком листике были напечатаны слова: сверху «Дурак. Фульд», ниже — «Роль слуги доктора». А слева от руки надпись: «Б. Пектеру» (я не обиделся!). А дальше — текст: «Какая-то дама под черной вуалью спрашивает, может ли ее
